Меч ислама

Обратили ли вы внимание на мое платье, Просперо? Оно — копия того, которое было на мне, когда мы встретились впервые. Это был мой каприз — появиться в таком же наряде сегодня. И я была рада видеть, что вы тоже в серебристой одежде. Будто бы на вас ливрея моего пажа. Приятное совпадение, мой Просперо.

Ее взгляд, полный нежности, ловил его взгляд, но тщетно: он отводил глаза, чтобы не дать ей заметить фальшь. Она чувствовала в нем какую-то неуловимую перемену. И эти недобро сжатые губы!

К ним подошел синьор Андреа, беззлобно ворча, что они-де побыли наедине достаточно долго и что гости хотели бы видеть их не позднее чем через четверть часа.

Это вмешательство в беседу принесло Просперо облегчение. Ему нужно было время, чтобы освоиться с положением, столь отличным от того, которого он ожидал, положением, в котором он мог бы чувствовать себя на верху блаженства, не будь оно таким двусмысленным. До сих пор он самодовольно судил о своем поступке как о проявлении проницательности человека, движимого местью.

А теперь он как бы взглянул на себя честными глазами Джанны. Поняв, как она оценила бы его поступок, Просперо испытал потрясение. Ее глаза стали для него зеркалом истины, и в них он увидел свое отражение, причем под такой личиной, что его взяла оторопь. Тем не менее он должен сохранять эту личину, поскольку пока не нашел способа сбросить ее. Потому Просперо, несмотря на свой довольно странный для жениха вид, отправился на банкет по случаю помолвки.

Напротив украшенных фресками стен вдоль большого зала стояли два стола, соединенные в дальнем конце чертога третьим.

Они составляли прямоугольник, внутри которого в ожидании сотен гостей сновали под командой главного камергера многочисленные слуги в красно-белых ливреях с вышитым на груди золотым орлом — гербом Дориа.

Во главе стола, между герцогиней и Марией Джованной, восседал сам Андреа Дориа, герцог Мельфийский; слева от Марии Джованны сидел Просперо, с тяжелым сердцем и притворной улыбкой, застывшей на губах.

И речи его тоже были сплошным притворством, независимо от того, обращался ли он к Джанне или к напыщенному архиепископу Палермо, сидевшему по другую руку от него. Это было ужасно. Он попался в сети, расставленные им самим, и освобождение сулило ему лишь страдания.

Наутро Просперо ждало еще более суровое испытание. Он пришел, как велела ему Джанна, обозревать вместе с нею прекрасные творения Монторсоли на террасах сада.