Меч ислама

Он устало провел рукой по ее лбу, поправляя каштановые волосы, которые к старости стали еще более пышными.

— Очень многое надо было возместить.

— Ты хочешь сказать, что получил большую выгоду?

— И другие тоже. Приговор об изгнании Адорно отменен. Они могут вернуться в свои генуэзские владения, когда только пожелают. Если же они предпочтут выгоде от моего поступка хулу в мой адрес, что ж, пусть. Это будет куда как по-человечески.

— Ты насмехаешься надо мной? Он оставил вопрос без внимания.

— В этой сделке проявилась и некая забота о вас.

— Забота обо мне? Что это значит? Когда это было, чтобы кто-нибудь проявил заботу обо мне? Когда кто-либо подумал обо мне, женщине, которая всю свою жизнь растратила на заботу о других?

— Вы испытываете лишь лишения. Этому будет положен конец.

— Лишения? Разве меня беспокоят лишения?

— Вы очень горько на них сетовали, — напомнил он ей. — Вы даже считали меня виновным в них.

— А разве позор лучше? Лицемер! Неужели ты думаешь, что я променяла бы голодную, но честную жизнь на достаток в бесчестии? Я — урожденная Строцци, слава Богу, не дитя Генуи.

О, Господи! Какая мука! После всего, что я вынесла! Я этого не переживу.

Она заплакала. Закрыв лицо полупрозрачными руками, она сидела и горестно качала головой.

Просперо подошел к матери. Скорбные морщины на его челе обозначились резче.

— Матушка!

— Никогда больше не называй меня этим именем. Ступай. Оставь меня умирать в горе и позоре. Поезжай в Геную, где тебе и место. В страну, где море без рыбы, горы без деревьев, мужчины без чести, а женщины без стыда.

Возвращайся к праздности и достатку, которые ты получил в обмен на честь. Наслаждайся этим, пока ты, такой же слабовольный, как и твой отец, не кончишь свои дни, как и он.

Эта театральная речь, как и упоминание об отце, как всегда, возбудили его ярость.

— Мадам, ограничьтесь в ваших оскорблениях мной, ибо я могу ответить на них. Не тревожьте прах моего отца.

— Неужели ты думаешь, что он может почить в мире? — пронзительно закричала она.

 — Иди, говорю я тебе. Оставь меня. — Все более неистовые рыдания сотрясали ее тело.

Сжимая и разжимая кулаки, Просперо расхаживал из угла в угол по скудно обставленной комнате, совершенно сбитый с толку. На миг он вновь оказался около матери и снова выглянул из окна на тоскливый зимний пейзаж, на серо-голубые воды Арно под серым небом и на ряд желтых домов на Старом мосту. Он опять отошел. Рыдания матери звучали у него в ушах.