Меч Лета

Но стоит мне приблизиться на сто футов к «Фалафели Фадлана», как я забываю решительно обо всем на свете, кроме нее.

С менеджером этого заведения Абделем я успел за два года бездомной жизни наладить крепкие дружеские отношения. Думаю, я для него был чем-то вроде благотворительного проекта.

У него всегда оставались излишки еды. Чуть зачерствевшая пита, вчерашняя шаурма, пересушенный под лампой подогрева кебаб… За деньги уже посетителям этого не продашь, но ведь вполне съедобно. И вместо того, чтобы выкинуть такую еду на помойку, Абдель отдавал ее мне.

Когда бы я ни явился к нему, мог наверняка рассчитывать на сэндвич с фалафелью или какую-нибудь другую вкуснятину. А в благодарность приглядывал за другими бездомными в атриуме, чтобы они прилично себя вели и не отпугивали посетителей, которые едят у Абделя за деньги.

В Бостоне вы не найдете ни одного квартала, где бы не было какой-нибудь иконы свободы. Тропа Свободы, вымощенная красным кирпичом. Старая Северная церковь. Монумент Банкер-Хилл. И еще многое в том же роде.

Но лично мою свободу и независимость воплощали не все эти памятники истории, а «Фалафель Фадлана», которая надежно поддерживала меня с той самой поры, как погибла мама.

Мне не хотелось смущать Абделя компанией, которую я притащил с собой, поэтому я велел Блитцу и Хэрту оставаться за столиком, а к прилавку отправился вместе с Сэм. Она тащилась следом за мной так медленно, будто ей стало вдруг тяжело ходить, и проделывала при этом какие-то диковинные манипуляции со своим зеленым платком, похоже, стараясь в нем спрятаться.

– Что с тобой? – наконец не выдержал я.

– Может, конечно, его сейчас здесь и нет, – с безумным видом пролепетала она. – Или лучше всего сказать, что я твой репетитор.

Не врубившись, о чем она, я подошел вплотную к прилавку, а Сэм предпочла задний план, явно пытаясь укрыться за фикусом в кадке.

– Абдель здесь? – спросил я у парня на кассе.

Не успел он мне ответить, как из кухни, улыбаясь и на ходу вытирая руки о фартук, возник сын Абделя, Амир.

– Джимми, как жизнь? – поприветствовал он меня.

Я расслабился. После Абделя Амир здесь был следующим самым лучшим. Лет девятнадцати, стройный и привлекательный, с прямыми темными волосами, татуировкой арабским шрифтом на бицепсе и такой ослепительной белозубой улыбкой, что мог бы спокойно продать целый грузовик отбеливающей зубной пасты. В фалафельной он, как и все остальные, знал меня под именем Джимми.

– Жизнь нормально, – ответил я. – А как отец?

– Он сегодня в Сомервилле.