Меч Лета

Возле горящего камина расположились два широких кресла и целый стеллаж, заполненный книгами.

Представьте себе, я люблю читать. Вот такая у меня дикая странность, которая не прошла даже после того, как я бросил школу. В отличие от многих других бездомных, я и в Бостонскую публичную библиотеку ходил не просто чтобы побыть в уютном, теплом и безопасном месте, а читал там всякое-разное. Ох, как же мне не хватало два этих последних года нашего с мамой собрания книг. Я и мечтать не мог, что они снова когда-нибудь у меня окажутся.

Читая надписи на корешках, я вдруг поймал краем глаза снимок в серебряной рамке и повернулся к полке камина, где он стоял.

У меня перехватило дыхание. К горлу подкатил ком. Каким образом…

Не веря, что это возможно, я схватил с полки снимок и поднес поближе к глазам. Я, восьмилетний, и мама стоим на вершине горы Вашингтон в Нью-Гемпшире. Один из самых прекрасных дней в моей жизни. Снял нас по нашей просьбе охранник парка. На фотографии я радостно улыбаюсь (теперь со мной происходит такое редко), обнажив дырку, которая образовалась тогда у меня вместо двух выпавших передних зубов.

Мама стоит за моей спиной на коленях, крепко меня обняв. Веснушки ее потемнели от солнца, в уголках глаз от смеха образовались морщинки, а светлые волосы ветер сдул набок.

– Но каким образом? – снова пробормотал я. – Это ведь невозможно.

Снимок существовал в единственном экземпляре, который погиб во время пожара.

Повернувшись к Хундингу, я заметил, что он вытирает глаза.

– Вы в порядке? – Удивили меня его слезы.

– Да. В порядке. А что до того, о чем ты спросил… Отелю нравится обеспечивать вас сувенирами из вашей прежней жизни. Фотографии…

Он умолк, и мне показалось, что под густой завесой его бороды у него дрожат губы.

– Тогда-то ж, когда я помер, давным-давно, никаких фотографий в помине не было, – снова заговорил он. – Везет же тебе.

Давненько никто не завидовал моему везению. Я настолько припух от этого, что даже отвлекся от нашего с мамой снимка. Вот уж и впрямь повезло: два года без мамы бомжом, а потом то ли помер, то ли меня апгрейдили для экспресс-перехода на новый уровень, где этот швейцар из Саксонии торчит с семьсот сорок девятого года нашей эры.

Он-то как, интересно, умер и что за семью оставил в своей прежней жизни, если даже спустя тысячу двести лет после этого начинает плакать при малейшем воспоминании? Жесткий же у него новый уровень получился.

Хундинг вдруг резко выпрямился и вытер нос.

– Ну, будет.