– Оно так, держит общее благо, со всей московской области держит, бабло ему мешками завозят… Только раз в месяц-другой выезжает дядя Филя в Москву, оставляет все свои машины, охрану, садится с молодым вором в автобус и «карманку» самолично лепит! Моечкой писанет, гаманец выловит[7] и на пол бросит, потом выходит и опять в свою тачку садится…
– А зачем он это делает? – спросил Пыж.
– Да затем, что вору положено воровать! Вот он пример и показывает да звание воровское поддерживает!
Соболь отрыгнул, в кожаном салоне завоняло пивом.
"
"– Таких на зонах уже нету. Даже не слыхивали про них…
– Оно и плохо, – нравоучительно сказал Пит. – Оттого и порядка нету, и уважения. Рогометы кожаные везде лезут, спортсмены недорезанные. Никто их на место не ставит, смирились, стерпелись… Вот мы давеча пример показали, так вся Москва гудит!
– А правда, что он человечину ел? – неожиданно спросил Пыж. – Болтают, что в побеге одного мужика схарчили… Не знаю, может, врут…
– Ел не ел, какая разница! – Пит сморщился от досады.
Все, что он говорил, его пристяжь толковала не так, как бы ему хотелось. Вот и сейчас, вместо того чтобы оценить служение Фитиля чистой воровской идее (в которую сейчас уже почти никто и не верил, как и во все другие идеи, кроме великой идеи личного обогащения), эти олухи уцепились за старую байку, наверняка имеющую под собой реальную основу, но не имеющую никакого значения.
– Мало ли кто что ел! Сейчас он даже в рестораны не ходит, у него дома повар живет, он ему все готовит.
Ди-ети-чес-кое, понял!
– А я слыхал, он сердечник, – осторожно сказал Пыж. – Вроде на таблетках живет, в любой момент может ласты склеить…
– Ну! – кивнул Лисица.
– Так вот я не пойму: чем ему диета поможет?
Пит неодобрительно покрутил головой:
– С вами, дураками, и я сердечником стану!
Он опустил голову на грудь и, похоже, задремал.
Пересекая сплошную разметку и выезжая на встречную полосу, «Мерседес» несся по Москве.
– Так что такое «реноме», Пит? – подал вдруг голос Соболев.
– Чего? – Тот поднял голову. – Какое, на хрен, реноме? Ты о чем, братан? Я тебе о чем толкую. Бритый нам с вокзальными все дело завалит. Эх! Мать твою! Надо было самим туда ехать. Но я тоже не семижильный. Привыкли, бля, все на моем горбу кататься.
Соболь замолчал. Настроение Лисицина менялось так быстро, что даже старый лагерный приятель часто не успевал следить за ходом его мыслей. Да это было и ни к чему. Слушай да делай, что говорят, – вот и вся премудрость.
