Когда-то Малаховка горбатилась неказистыми деревянными домами госдач – эта прокурора СССР, эта заслуженного художника, эта – патриарха, эта – знаменитого писателя… Теперь все изменилось: стометровые капитальные заборы, будки охраны, глазки телекамер, крыши огромных особняков…
В одном из таких зданий и жил скромный инвалид второй группы Филипп Арсентьевич Фитилев, он же держатель общака Московской области, старый нэпманский вор по прозвищу Фитиль. Впрочем, его уже давно так не называли, особенно в глаза.
Говорили обычно более уважительно и почтительно: дядя Филя.
Под хмурыми взглядами охранников, которые ни для кого не делали исключений, Пыж загнал «Мерседес» на специальную стоянку для служебных автомобилей и заглушил мотор. Лисицин поднял воротник своей кожаной демисезонной куртки.
– Ждите меня здесь, – распорядился он и выбрался из машины.
Огромного роста охранник провел вдоль его тела рамкой металлоискателя, а потом ощупал для верности руками. Дядя Филя опасался покушений, и меры безопасности здесь были на высшем уровне.
– Проходи, – безразлично буркнул наконец страж, будто приехал не Пит, а какой-нибудь лох из малаховской шайки.
Фитиль сидел в просторном светлом кабинете на втором этаже дома. Обстановка не колола глаза богатством, ибо «закон» предписывает держателю общака жить скромно, чтобы не дать повода заподозрить себя в нечестности. Впрочем, границы скромности в последние годы размывались все сильнее, и сам особняк являлся тому наглядным подтверждением.
Пит, непривычно робко для себя самого, переступил порог кабинета. Те, кто знал Лисицина, ни за что не поверили бы, что он может вести себя как провинившийся школьник, вызванный к директору.
Хозяин сидел в кресле-качалке, зябко закутавшись в клетчатый плед. Морщинистое лицо Фитиля ничего не выражало, впрочем, как и обычно. Выцветшие глаза тоже были безмятежно спокойны. Это, однако, не являлось добрым знаком, потому что именно с таким видом дядя Филя приказал положить двух провинившихся жуликов под гусеницы бульдозера.
И когда он смотрел на экзекуцию, выражение лица и глаз не изменилось.
Беспокойство Пита усилилось. Он подозревал, что вызвали его неспроста. Сейчас подозрения переросли в уверенность.
– Садись, Петруша, в ногах правды нет, – произнес глухим голосом Фитиль. Губы у него были синие, что выдавало сердечную недостаточность. – Хотя ее и нигде нет, правды-то. Ты, слышал, образованный стал, книжки мудреные читаешь.
