Меченый

Это было ярко-красное сердце с цветочками по бокам, через все сердце шел будто развевающийся на ветру транспарант с именем, которое я вынужден был прочитать в зеркальном отражении: «Шанталь Эдер».

Некоторое время я тупо смотрел на надпись, не в состоянии понять, что это такое. Когда до меня дошло, я начал тереть рисунок, пытаясь уничтожить. Я тер настолько сильно, насколько позволяла боль. Но все было напрасно. Изображение не было ни наклеено, ни нарисовано. Оно прилипло ко мне. На всю жизнь.

Проклятие! Мне сделали татуировку.

Приняв душ и побрившись, я натянул джинсы, но не стал надевать рубашку. Включив лампу, я с зеркалом в руках уселся на испорченный диван и начал пристально рассматривать татуировку.

В мою задачу входило вспомнить, кто это такая и почему я счел важным выколоть ее имя на своей груди. Я старался изо всех сил, но без малейшей пользы. Вся ночь, после того как я вывалился из двери бара «У Чосера», была сплошной пустотой. Могло случиться все, что угодно. Была ли Шанталь Эдер светловолосой мотоциклисткой, которая увлекла меня тем вечером? Скорее всего.

Но может быть, это какая-то другая женщина, какая-нибудь таинственная незнакомка, которую я встретил во время долгого, смутного путешествия во мраке забытья? Было ли мое желание увековечить ее имя над своим левым соском ужасной ошибкой спьяну или чем-то другим?

Это имя быстро и легко сбегало с моего языка. Пара ямбов, заключающих тайну.

Сама татуировка выглядела странной. В ней проступало что-то старомодное.

Сердце было ярко-красным, цветочки – желтыми и синими, плашка тщательно затушевана на закруглениях. Это была не та татуировка, которую можно заметить на молоденьких студентках, демонстрирующих оголенную кожу в летний полдень в парке. Она должна была принадлежать старому морскому волку по прозвищу Папаша, а на транспаранте должно было стоять имя какой-нибудь шанхайской проститутки. Одним словом, татуировка была романтичной.

Неотрывно глядя на татуировку и произнося имя вслух, чтобы вызвать образ в разорванной памяти, я внезапно ощутил горячий прилив чувства, не поддающегося определению.

Тем не менее, происшествие поставило меня в тупик. Безусловно, решение выколоть на своей груди имя незнакомки было результатом пьяной прихоти; скорее всего, я начал раскаиваться в тот же момент, когда жужжащая игла стала вводить чернила под кожу. Но я не мог не думать, не мог не надеяться, что причина заключалась в ином.