Медвежатник

Никаких взысканий вы за это не получите.

— Спасибо, ваше сиятельство. — Ксенофонтов присел на стоящий рядом стул.

— Вы все проверили?

— Так точно, ваше сиятельство, проверил, — подобрался Влас Всеволодович, мгновенно проникнувшись сознанием собственной значимости. — Филер сказал, что во время спектакля из театра вышли только два человека.

— Продолжайте!

— Одна была женщина — княгиня Плещеева. Вторым был мужчина, старик. Княгиня так и не вернулась. Во время спектакля ей стало дурно, а старик вернулся минут через сорок.

— Любопытно. А вы, случаем, не исключаете, что вышедший старик и господин Родионов одно и то же лицо?

— Сложно сказать. Возможно ли за такое короткое время совершить ограбление? — робко предположил Влас Всеволодович.

— Но никогда нельзя исключать даже самую нелепую вероятность. Не спускайте с господина Родионова глаз. Вы лично за это в ответе, — строго проговорил Аристов, — а теперь можете идти.

— Слушаюсь! — Ксенофонтов быстро поднялся, как будто бы вскакивал с раскаленной печи.

* * *— Почему ты мне никогда не говорил об этом? — нахмурился Савелий.

 — Почему такие вещи я должен узнавать не от тебя, а от генерала полиции?

Старик выглядел немного смущенным. Таким Савелий видел Парамона едва ли не впервые. Сейчас он напоминал нашкодившего щенка, что напакостил около порога и теперь готовился к неминуемой расплате."

"— Ты не спрашивал об этом, — нашелся наконец Парамон, понимая, что оправдание, по меньшей мере, выглядит глуповато. — А потом, что мне было рассказывать тебе? Я считал, что ты должен дорасти до этого.

 — Парамон немного помолчал, потом продолжал: — С твоим отцом я познакомился на сахалинской каторге. В то время я был «иваном». Тебе, Савельюшка, сложно об этом судить, что такое каторга, но там тоже своя жизнь и свои законы, не менее строгие, чем на воле. Николай держался независимо, сразу было видно, что белая кость. Однажды на него наскочил один из храпов, деньги требовал. Твой отец был игрок высшей квалификации и без «катенек» никогда не оставался. Так он пырнул его ножичком и с таким изяществом повернул, как будто это было не пузо обидчика, а гамбургская котлета. С тех пор задевать его никто не желал, и он жил, как ему вздумается. Позже он прибился к «игрокам» и через полгода стал одним из самых уважаемых шулеров.

— Почему его не стало?

— Я ведь не голубых кровей, — как будто не слышал вопроса Парамон. — Но сошлись мы с ним крепко. Не было дня, чтобы мы с ним не увиделись. Бывало, идешь, а он тебе издалека еще машет.