Механизм пространства

Филипп Лебон зарегистрировал патент на поршневой газовый двигатель. Два компрессора, камера смешения; система электрозажигания… Скверный механик, Зануда тем не менее ясно видел, что он держит в руках. Жалкий, желтый, рыхлый огрызок от неудачливого гения. «Приветствую павшее величество!» – захотелось сказать ему, словно Торвен стоял рядом с утратившим трон, отрекшимся, готовящимся к казни монархом.

«Так вот что имел в виду Карно!..»

– Несчастный человек, мсье. Конечно, я помню его, нашего дорогого профессора Лебона! Вообще-то он – Лебон де Гамберсэн, но в те кровавые дни за приставку «де» платили головой.

– Что вы, мсье! С ним все вышло гораздо хуже…

Не понимая, что может быть хуже гильотины, Торвен молча смотрел на старичка. Тот платил ему ответным вниманием, сморкаясь и утирая глаза платочком. Слезы течь не хотели, архивариус тер изо всех сил, и наконец добился результата.

Одинокая и скупая, как ростовщик, слеза покатилась по щеке.

– Если мсье хочет узнать ужасную, леденящую душу историю, пусть обождет десять минут. Короткий день, мы скоро закрываемся. Рядом есть кабачок – «Крит», славное местечко. Скромный ужин, бутылочка винца, и мсье получит настоящее удовольствие.

– Отчего бы вам не рассказать мне историю прямо сейчас?

Торвен демонстративно потянулся за кошельком.

– Нет-нет! – рискуя рассыпаться в прах, старичок замахал руками на глупого мсье. – Я не буду рассказывать! Я буду кушать ужин! Рассказывать будет папаша Бюжо, кабатчик.

– Бюжо! Накрой нам стол, Бюжо!

– В долг больше не дам! – отрезал кабатчик.

«Крит» был знаком Торвену. Сюда он заглядывал с капитаном Гарибальди; здесь познакомился со вспыльчивым Огюстом Шевалье. Заведение средней руки, тихое и неприметное. Сейчас кабачок пустовал – архивариус, торопясь не упустить добычу, закрыл патентное бюро раньше обычного. Часа через полтора в «Крит» нагрянут студенты, лавочники, шлюхи; проснется безногий инвалид, мирно дремлющий в углу, затянет «Старого капрала»…

– Так я накрываю, мсье?

– Я ничего не слышал о газовом двигателе Лебона, – сказал Торвен, ожидая, пока объявится ужин (вернее, поздний обед).

Старичок ухватил бутыль анжуйского – первую ласточку его весны. Ловко разлил по стаканам: Торвену – на донышко, себе – до краев.