Механизм пространства

Что туман подбирается ко Дворцу правосудия, распространяется на остров Ситэ, берет в осаду всю округу – и лишь мост остается свободным от посягательств мглы. Он просто меняется, этот дьявольский мост. Меняется ежеминутно, как погода в октябре – деревянный горб, дряхлый и ветхий, скопище зданий, полностью закрывающих реку, блошиный рынок, королевская дорога, украшенная скульптурами монархов; нищая и голая арка – постройки снесли подчистую, статуи увезли в Лувр…

У моста стоял китайский черт в рыцарском доспехе.

Затаив дыхание, мальчик любовался рогатым шлемом, чешуей панциря, нагрудником в виде морды чудовища. Оружия у китайского черта не было. Вместо меча или копья он держал в руках корзину с только что сваренным, дымящимся рисом. На рисе сидел черный петух, молчаливый и печальный.

С корзины на землю сыпался красный порошок.

Скоро мост был весь покрыт красным порошком. По обе стороны перил над водой закружились громадные вороны. Снижаясь, они касались воды крыльями – выкованными из железа, острыми, как ножи.

«Здорово! – подумал маленький бродяжка. – Как в театре!»

Он бывал в театре, пробираясь тайком с черного хода. И, как знаток искусства, мог по достоинству оценить появление новых персонажей. Китайский черт теперь бродил не один. За ним по пятам ходили три гадкие старушенции в саванах. Каждая была обута в сапоги винного цвета, с загнутыми носами. Старушенции поминутно сплевывали в Сену и цеплялись за перила, оставляя на них клочья саванов.

Наконец китаец устал. Он остановился, взял петуха за горло и поднял – высоко-высоко. Корзина полетела с моста вниз, в один из разрезов, оставленный железным крылом. Сверкнул кривой нож. Или это ворон налетел, махнул перьями-клинками? Старушенции дружно захихикали, когда петух остался без головы, как аристократ в будуаре Мадам Гильотины. Уронив тело птицы на мост, китаец молча смотрел, как петух, мотая шеей, убегает по направлению к Консьержери.

Голову он съел – с клювом и гребнем.

Мальчик не заметил, когда все исчезло. Дрожа от холода, он сидел на ступеньках лестницы, ведущей на мост. Болел живот. К горлу подступала тошнота, кишки сворачивались в узлы. «Наверное, вчера перебрал вина, – подумал он. – Хромой Гастон и мертвого уговорит. Надо поспать. Утром я встану, и все пройдет…»

Утром он не встал – первая жертва холеры.

«День был погожий, солнечный; толпы парижан заполнили бульвары.