Мера бытия

От свиста ветра у неё глохли уши, заполняя голову равномерным шумом. Кате становилось зябко и страшно. Она явственно представила на руле Сергеевы руки с обмороженными пальцами и сбитыми в кровь костяшками.

Докричаться до него не удавалась, потому что голос срывался на шёпот:

— Серёжа, держись, не сдавайся.

В горле пересохло.

— Пить. — Катя увидела склонившуюся над ней Марусю и спросила: — А где Маша?

Маруся глухо сказала:

— Маша на ответственном задании, но к утру должна вернуться.

— А сейчас ночь?

— Ночь.

Она могла бы не спрашивать, потому что казарма освещалась одной коптилкой на тумбочке, а Маруся сидела рядом полуодетая, с кое-как заплетённой косой.

Катя приподнялась на локте, обведя глазами спящую казарму. Сегодня ночь, а вчера был день, значит, она болеет уже долго.

— Маруся, а Сергей ко мне не приходил?

Рука Маруси погладила её запястье:

— Нет, не приходил. Никто не приходил, кроме доктора. Спи.

* * *Дым из трубы в батальонной землянке рвало ветром в мелкие клочья — к пурге.

Завьюжит скоро, заметёт, так что ни зги не видно, поди знай, где земля, где небо — всё смешается в одной белой круговерти.

Чтобы открыть дверь в землянку, Сергею пришлось отгрести от порога снег носком валенка. Ну и погодка — хороший хозяин собаку не выгонит. Но шофёры не собаки — должны в любую погоду крутить баранку, потому что город ждёт хлеба.

Под печку в землянке была приспособлена двухсотлитровая железная бочка из-под бензина. От жара её бока раскалились чуть ли не докрасна.

Сергей подошёл к своим нарам и на минутку присел, свесив голову. Некрасиво, что он ушёл с вечеринки, но сердцу не прикажешь, тем более что мысли о необходимости увидеть Катю с каждой минутой становились глубже и отчётливее. Жаль, что полуторка не самолёт — рванул бы штурвал на себя, вжик — и готово, вот он, Ленинград, как на ладони.

Один раз Сергею доводилось летать над Ладогой. С высоты птичьего полёта ледовая трасса выглядела тонкой серой ниткой, грубо простегавшей белое полотно снежного покрова огромного озера.

Вдоль по нитке двигались грузовики и автобусы, холмами маячили палатки санитарной службы, иглами торчали дула зениток, шевелились трактора, россыпью чёрных точек работали ремонтные бригады — всё это наполняло его чувством сопричастности, ведь это была и его дорога, которую он любил и проклинал.

Сверху дорожное хозяйство выглядело совсем беззащитным, словно игрушечным.