Мера бытия

Дома, в деревне, она любила так ходить за грибами, только в чехольчике из бересты лежала не финка, а кухонный ножик с отломанным остриём.

Самолёт У-2 уже стоял наготове. Немолодой лётчик в кожаном шлеме с наушниками с уважением протянул руку для пожатия:

— Добро пожаловать на борт!

Его слова отскакивали от Кати словно мячики. Лётчик что-то спрашивал, она отвечала, через секунду забывая, о чём разговор.

Натягивая поверх одежды лётный комбинезон, Катя поёжилась от нахлынувшей нервозности. Движения вдруг стали резкими, дёргаными, а в горле пересохло.

Она знала, что это ненадолго. Стоит только начать действовать, и страх улетучится прочь, главное, переждать первый момент.

Наверно, она побледнела, потому что лётчик решил подбодрить её:

— Не переживайте, девушка, я везучий. Недавно «мессер» мой самолёт насквозь очередями прошил как решето, а я живой и самолёт с дырками летает, не разваливается, — он показал на ровный ряд отверстий в корпусе самолёта. — Мотор иногда чихает, но это ерунда. — Он коротко хохотнул, блеснув полным ртом железных зубов.

— Здорово, — пробормотала Катя.

От вида дырок в самолёте ей на мгновение стало не по себе, хотя весёлое лицо лётчика внушало уверенность. Он лично застегнул ей шлем под подбородком и повысил голос, чтобы пробиться через кожаную преграду:

— Теперь будь внимательна! Ударю тебя по плечу — готовься к прыжку. Махну рукой — быстро перебрасывайся через борт на крыло, иначе пролетим цель.

Много раз за время полёта Кате казалось, что ещё чуть-чуть, и самолёт развалится на куски, срубая пропеллером мохнатые верхушки елей.

От сильной вибрации мотора металлическая обшивка крыла скрипела и стонала, а к горлу то и дело подкатывала противная тошнота, мешающая трезво осмысливать обстановку. Бледный диск луны мотало из стороны в сторону, словно он был подвешен на ниточке, готовой вот-вот оборваться.

Где-то там, внизу, в ромашковом поле лежала родная деревня с вросшей в землю старой колокольней. Иногда небо вспарывали редкие ракеты, похожие на падающие звёзды.

Пересекая линию фронта, самолёт резко ушёл вверх, и Катя успела заметить всполохи огней, которые беззвучно вспыхивали и гасли.

Она вынула часы со светящимся циферблатом, но не смогла сосредоточиться.

— Плохо, Зайцева, садитесь, два, — подражая учителю, строго сказала она себе, переводя взгляд на подрагивающие стрелки альтиметра. В такт им в груди громко и часто стучало сердце: тук, тук, тук.

Тысяча двести метров высоты.