Леха был о них давно наслышан, но впервые увидал воочию в сорок девятом, у госпиталя в Лимпопо, и когда поборол оторопь, поймал себя на том, что эти люди радуют глаз и наполняют душу верой в светлое будущее. Если наемники не умирают — как известно, они отступают в ад для перегруппировки, — то солдаты Мальтийского ордена не отступают никуда вообще. Наверное могут слегка попятиться, чтобы потом зайти на врага с фланга, но обычно им не надо. Это свойство Ордена, о котором знают все. И есть в нем такая спокойная уверенность, которую русский человек, привыкший от рождения мыслить в категориях «дубина народной войны» и «вызываю огонь на себя», понимает не умом, а сердцем.
Представить невозможно, чтобы даже самый бессовестный нигерийский бандит, террорист и вудуист, напал на таких паладинов в сверкающих доспехах.
Какого рожна паладинам надо в Абудже, Леха тоже не мог представить.
Ну, это распространенная проблема.
Никто не понимает, когда, куда и для чего приходит творить добро Мальтийский орден.
И когда он уходит.
***
Пасечнику не понадобилось даже предъявлять бейдж; да он вовсе шевельнуться не успел — Ури помахал мальтийцам, ворота распахнулись, «басик» заехал на территорию и весело поскакал по разбитому бетону вдоль линии складов.
— Ничего себе... — пробормотал Пасечник. — Вас тут знают?
— Абсолютно верно, босс!
— Ничего себе... — повторил Пасечник, уже с другим выражением.
Это он увидел полосы.
И взлетка, и рулежка были аккуратно и методично испорчены по всей длине. Через равные промежутки в них зияли характерные воронки от подрыва.
Какая-то дотошная сволочь не поленилась загнать под бетонное полотно заряды, чтобы повредить самый технологически сложный и трудновосстановимый компонент полосы — ее подушку. Если снова принимать самолеты, тут проще все доломать и построить заново.
— Эти засранцы очень не хотели, чтобы противник снабжался по воздуху, а? — спросил непонятно кого Пасечник.
— Вы совершенно правы, босс! — брякнули хором Ури и Майк.
Вышло забавно, и Майк, по идее, должен был рассмеяться, но не стал.
Леха вытянул шею, глядя вперед. Он был готов к тому, что контрольная башня разрушена. Но оба пассажирских терминала, международный и внутренний, оказались не просто, как значилось в отчете, «повреждены», — они выгорели напрочь. До состояния голого скелета.
— Будь я проклят, — сказал Пасечник. — Я себе это несколько иначе представлял. Не так, мать его, драматично...
Ветер гонял небольшие пыльные смерчи по желтым от пыли и жары газонам.
