Установленный распорядок не нарушался годами: господин Пруддс не хотел, чтобы его музыканты клевали носами на полуночных похоронах.
Лео нарочно выбрал именно этот момент, чтобы проникнуть домой и уйти незамеченным. Нельзя было допустить, чтобы его поймали, ведь в таком случае папа устроит ему настоящую выволочку и уже никуда не отпустит.
Лео так и видел себе разговор с ним:
– И где ты ошивался, скажи на милость? – спросил бы его отец первым делом, хмуря черные с проседью брови. – Твои братья вернулись два часа назад.
Они мне все рассказали! Как ты посмел?! И это после того, что я тебе велел больше такой мерзости не делать?! Мое терпение на исходе, знаешь ли! Еще одна такая выходка, Леопольд, и я сдам тебя в «Эрринхауз»…
Папа частенько грозился отправить его в «Эрринхауз», и в действительности перспектива попасть туда невероятно страшила Лео: было сложно придумать что-то хуже, чем в его состоянии оказаться запертым в палате, да еще и в смирительной рубашке.
И хоть Лео знал, что отец ни за что с ним так не поступит, он бы вяло подыграл ему:
– Только не это! Только не «Эрринхауз»!
Слегка сжалившись, папа тут же перевел бы тему и вспомнил бы о своем отце, как делал всегда:
– Что сказал бы на все это твой дед? Репутация, которую сперва он, а потом и мы с твоим дядей выстраивали всю жизнь, тает с каждым днем.
Люди шепчутся, по городу уже ходят пересуды. Нас не будут звать из-за тебя!
Тут бы за Лео вступилась бабушка (она его часто защищает):
– Не злись на него, Уильям.
Ты же знаешь, что он не виноват. Мальчик ведь просто болен…
– У него ничего не болит! Он не болен! Это все глупые выдумки!
Отец еще какое-то время продолжал бы возмущаться, но уже по инерции, а братья принялись бы ныть, мол, Мертвяк снова умудрился выкрутиться, и в итоге Мертвяка отправили бы в наказание на чердак репетировать жуткий и невозможный для запоминания скорбнянс «Монокль Бальбаума». Любому несведущему подобное наказание могло бы показаться несерьезным, но для трубача проклятый «Монокль» был сущим кошмаром.
Многие музыканты, пытаясь его выучить, по-настоящему сходили с ума и их на самом деле отправляли в «Эрринхауз». Дядя уверял, что Глухая Мадлен, сумасшедшая, которая играет на своей виолонтубе возле главпочтамта, свихнулась как раз-таки из-за этой ужасной композиции…
Что ж, сейчас у него не было на все это времени: ни на препирательства, ни на объяснения, ни на пилюли из нот.
