Мертвый сезон

Костя споткнулся, запутался ногами в ремне, перелетел головой вперед через чертов мешок и рухнул на мощенную камнем дорогу. Его правая рука при этом как-то очень неловко подвернулась, а в следующий миг на нее обрушился немалый вес Костиного тела. Раздался едва слышный щелчок, как будто сломалась сухая ветка, и Костя заорал благим матом от пронзившей запястье нестерпимой боли.

Он выл, катаясь с поджатыми ногами по земле, до тех пор, пока подошедший сзади москвич не схватил его за шиворот и не придал ему сидячее положение.

– Перестань орать, – сказал москвич, – а то пришью.

– Так больно же, сука! – проныл Костя, против собственной воли заметно сбавив громкость.

– Я сказал, заткнись, – повторил москвич, и Костя послушно заткнулся, хотя рука болела так, что хоть оторви да выбрось. – Больно ему, – продолжал москвич, – больно! А я предупреждал, что будет больно. Ну-ка, показывай, что у тебя там? Ну?!

Он сделал вид, что хочет съездить Косте по уху, и тот испуганно протянул ему для осмотра правую руку с неестественно вывернутой, уже начавшей прямо на глазах распухать кистью.

– Вот и говори после этого, что Бога нет, – сказал он. – Переломчик у вас, маэстро! Как минимум, двойной. Ничего, заживет как на собаке. Да-а... Ну, раз уж сам Господь Бог занялся твоим перевоспитанием, мне остается только умыть руки. Вторую клешню я тебе, так и быть, ломать не стану, а то ширинку нечем будет расстегивать. На твоем месте, приятель, я бы очень сильно задумался. Я тебя пальцем не тронул, а обещанный перелом – вот он.

С этими словами москвич выпрямился, повернулся к Завьялову спиной и беззвучно растворился в темноте.

– Хоть бы "скорую" вызвал, – проскулил ему вслед Костя.

Москвич то ли не услышал, то ли сделал вид, что не слышит. Светлое пятно его рубашки в последний раз мелькнуло под дальним фонарем, и Костя остался на улице один. Поразмыслив, он решил, что это к лучшему: если бы москвич его услышал и вернулся, хотя бы для того, чтобы вызвать "скорую", Костя запросто мог обмочить штаны.

И еще одно он понял в этот момент. Поднимаясь на ноги и неловко взваливая на здоровое плечо мешок с картинами, Костя Завьялов осознал, что ни за что, ни при каких обстоятельствах не расскажет кому бы то ни было, каким образом ухитрился сломать руку.

– Ну, Гамлет, сука чернозадая, – злобно проговорил он и, шипя от боли в сломанном запястье, побрел в сторону Клавкиного дома.