А на голубом экране диктор Игорь Кириллов тревожным голосом сообщал о чрезвычайном происшествии: начальник одной из воинских частей КГБ застрелил своего подчиненного из табельного оружия в порыве ревности к своей жене. Ни номер части, ни фамилии фигурантов не назывались, что было обосновано тайной следствия.
И Егор опять задумался о том, насколько вообще может быть свободна пресса, чтобы не стать предвзятой и продажной? Насколько журналист способен быть непредвзятым? Очевидно, что ровно настолько, насколько он человек.
А каждый человек предвзят в той или иной степени. У каждого есть свои убеждения, своя правда. Свои объяснения происходящего вокруг. Сам он еще в середине 90-х прошлого варианта истории понял, что прессе верить нельзя. Никакой. Вообще никакой, без единого исключения. Потому что все журналисты не излагают события так, как они есть, а интерпретируют их, исходя из личных убеждений и предубеждений, способности к анализу, задания редакции, которое они сейчас выполняют и общей редакционной политики.
Мудрость о том, что, кто платит за ужин, тот девушку и танцует, в полной мере применима к прессе во всех ее видах.
От грустных размышлений его оторвал голос Нориковой:"
"— Егор Николаевич, идите мыть руки и ужинать!
— Есть, товарищ майор! — крикнул он в ответ и отправился в ванную.
Через пять минут, уплетая и нахваливая домашние котлеты с жареной картошкой, Егор поднял глаза на хозяйку и сказал:
— Ну, ладно, спрашивайте уже. Я же вижу, как вам не терпится.
Наталья Васильевна не заставила себя упрашивать:
— Как вы так быстро оказались в моей квартире и куда вы из нее пропали, а потом опять очутились, когда вышли из кухни в комнату?
— Вы подсматривали? — выгнул бровь Егор.
— Да, — просто ответила Норикова.
— Я же вам приказал следить за Изюмовой?
— Во-первых, я и следила. Но комната и кухня через стену, заглянуть — секундное дело. А, во-вторых, я старше вас по званию и вы не мой начальник, чтобы приказывать.
— Да уж, — крякнул Соколов, — женщины!
— Ой, да что вы можете понимать в женщинах, молодой человек! — иронично парировала Наталья.
Егор только развел руками, решив не ввязываться в заранее проигрышную дискуссию.
— Так что? — не обращая внимания на его эмоции, вновь спросила Норикова.
— Ничего. Не имею права разглашать государственную тайну. У вас нет допуска, — развел он руками.
Наталья задумалась. Она служила в такой организации, в которой понятия ""тайна"" и ""отсутствие допуска"" являлись практически сакральными.
