Моя задача заключается в том, чтобы попытаться смягчить для простых людей этот переход от одной системы к другой. Чтобы не было тех ужасов 90-х, которые поколение, пережившее это время, вспоминает с содроганием. Не все, конечно. Для кого-то они стали временем возможностей и невероятной свободы, но для большинства населения все же — годами нищеты и унижений. Да вы ведь и сами теперь помните. Кстати, вы кушайте, кушайте, Николай Вениаминович, здесь очень вкусно готовят.
— Спасибо, я ем. И когда вы… э-э-э, вернулись?
— В июне 84-го очнулся в госпитале в Ташкенте.
Как и в прошлой жизни.
— И вы сразу всё помнили?
— Да.
— Почему же тогда я вспомнил все только сейчас.
Егор пожал плечами:
— Не ко мне вопрос.
— А к кому? Кто такой, например, этот Александр Валерьевич?
Соколов пожал плечами, но как опытный следователь Немирович видел, что он что-то знает, но предпочитает не говорить. Ладно, это все не к спеху. Да и не в том он сейчас положении, чтобы допрос устраивать.
— И что со мной будет дальше?
— Это вам решать, Николай Вениаминович.
Предлагаю вам после завтрака пройти в мой кабинет и там спокойно всё обсудить. Если вы, конечно, не против.
— А если я против?
— Ну, тогда отправляйтесь домой, или к своему начальству на доклад. Мы не собираемся насильно удерживать честного человека, да еще и подполковника милиции.
— Что, правда, вот так просто и отпустите?
— А надо как-то сложно?
Против воли Немирович улыбнулся.
— Хорошо, давайте пройдем в ваш кабинет.
Глава IV
Кабинет у Соколова был просторный, но без излишеств.
Всё сугубо функционально. Впрочем, в углу стояли два очень удобных и мягких кресла, расположенных напротив друг друга. Сквозь большое окно лился солнечный свет, прореживаемый молодыми сосенками, посаженными вдоль здания штаба ЦСН.
— Пожалуйста, товарищ подполковник, присаживайтесь, — указал на одно из кресел Соколов, — может быть, желаете чай или кофе?
— Нет, спасибо, мы же только с завтрака. Уютные у вас кресла, — ответил Николай, усаживаясь.
— Ну, я все же числюсь здесь штатным психологом. А в этом деле казенная обстановка запрещена категорически, человек должен расслабиться, почувствовать себя уютно, — развел руками старлей.
— Да, чувствуется, что вы из двадцать первого века, да еще и капиталистического!
Они оба посмеялись.
— Давайте, Николай Вениаминович, я расскажу вам, что мы вообще собираемся делать.
— А не боитесь, что я об этом донесу вашим недоброжелателям?
— Нет, не боюсь.
