Метель

— Понапридумывали россказни про светлые чувства, — злобно сетует, отлепившись от стены, и неровной походкой двинувшись к столу. — Тоже мне… нашел, чем бахвалиться. Страсть и похоть — вот, что движет твоими мозгами, сынок! Сегодня есть — завтра нет. Думал, в своем возрасте ты уже должен это понимать, и в состоянии отличить помешательство от чего-то осознанного.

Отец громко откашливается и опрокидывает в себя новый бокал.

— Да и это даже не суть, к чертям бы все собачьим… С чего ты вообще взял, что у вас что-то могло получиться? — спрашивает, уже не сдерживая эмоций.

 — Рано или поздно любая страсть заканчивается и вот тогдаааа… ты в полной мере ощутил бы, мой дорогой мальчик, всю прелесть своей любви, которой уже не прикрыть бездонную пропасть между вами!"

"Я не знаю, почему до сих пор стою и слушаю его. До чего хочу докопаться?! Что услышать между строк?..

— Только понял бы ты это слишком поздно! Понял, насколько она далека от тебя.

Потому что ни в чем у вас нет пересечений, кроме той самой страсти.

Ни в воспитании, ни в интересах, ни в состоятельности… Ни в чем! Она даже не нашей религии! Ты об этом вообще задумывался хоть раз?! Насколько ей чужд наш менталитет?

На несколько мгновений в воздухе замирает звенящая тишина.

— Нашей религии… — повторяю эхом, пристально глядя на отца, что в тот же миг осекся. — До сих пор ты закрывал глаза на то, что я не отношусь к нашей религии. А здесь, выходит, уже давно все решил за меня.

Он кривит губы и небрежно отмахнувшись, качает головой.

— Твоя мать слишком долго растила тебя по своему укладу.

Тут уже ничего не сделаешь…

— А может это ты слишком поздно пришел в мою жизнь?! — обрываю я его и начинаю приближаться, а сердце так и щемит от старых ран. — Она — достойнейшая душа, и ты должен благодарить ее, за то, что родила и растила меня, пока тебе было плевать! Или ты решил, что я забыл? Думаешь — такое вообще возможно забыть?! Затереть пол куска своей жизни и делать вид, что ничего не было! Но я все равно старался… Старался, как мог! Хотел быть достойным сыном своего отца, который одумался, взял опеку и поднял меня на ноги.

Наши взгляды, полные бетонной тяжести, замерли в непрерывном контакте.

— Я многое тебе простил. Ты даже не представляешь сколько! Только одного не прощу никогда, — голос срывается, а глаза начинает жечь как от близкого пламени. — Ты спокойно дал ей умереть. Палец о палец не ударил, чтобы помочь, когда она выла от боли! Когда столько времени мучилась, не в силах найти помощи.