Сколько еще это будет продолжаться?!
Надеваю низкие черные ботинки и хватаю с вешалки кожаную куртку. Тянусь к защелке на входной двери, проглатывая колючий ком, впившийся в горло.
– Лана? – Даже голос отца теперь воспринимается как чужой.
– Я ухожу.
– Тебе нужны деньги?
Мне нужен мой папа! Верни его назад!
– Нет!
– Хорошо. Будь осторожна.
– Разумеется, – вздыхаю я, открывая замок. – Вернусь к десяти.
– Хорошо.
– Или к одиннадцати.
– Ладно.
– А может, останусь у Кати.
– Как скажешь, солнышко.
Круто разворачиваюсь и влетаю на кухню, впиваясь ногтями в ладони:
– Тебе вообще все равно, да?!
Папа поднимает голову, на его глазах пелена печали:
– Конечно, нет.
Просто я знаю, что ты уже взрослая, и доверяю тебе.
– Да! Я здесь единственная взрослая!
– Лана… – горестно выдавливает он, качая головой.
– Ты должен был выйти на работу в начале недели. Тебя могут уволить, и что тогда? Я, как взрослая, должна буду бросить школу и пойти куда-нибудь в официантки?!
– Я звонил в офис, меня ждут в понедельник.
Тебе не нужно об этом переживать.
Бросаю презрительный взгляд на стакан и нервно усмехаюсь:"
"– А что изменится в понедельник?
– Солнышко, сегодня только суббота, и я всего лишь пытаюсь расслабиться. Обещаю, что завтра…
– Хочешь расслабиться – сходи на йогу или массаж! Эта дрянь тебя губит!
– Ты не понимаешь…
Бесполезно. Злость раскачивает эмоциональное состояние, превращая его в беспощадный ураган. Выхожу из комнаты и несусь к двери, пока ситуация не стала критической. Я не хочу быть такой, не хочу грубить родным, но то, что они делают, убивает меня.
Убивает все, что я так люблю.
– Ты какая-то грустная, – говорит Катя, опуская зеркальце. – Все в порядке?
– Все отлично, – отмахиваюсь я. – Ты готова?
– Почти. Остался последний штрих.
Катя роется в корзине с косметикой, достает черный тюбик и наносит щедрый слой помады цвета марсала. Она посылает воздушный поцелуй своему отражению, поворачивается ко мне и хмурит темные четко очерченные брови:
– В чем дело? Ты не хочешь идти?
Отвожу взгляд и склоняю голову.
За окном стремительно вечереет, прохладный ветер проносится колючими мурашками по рукам и плечам.
– Ла-а-адно… – тянет Катя. – Я разрешаю тебе нарисовать стрелки, но только коричневые и не такие длинные, как обычно.
Она протягивает мне подводку, и я качаю головой.
– Так, Лана! Давай-ка рассказывай, что случилось?
– У меня сегодня нет настроения для игры в завоевательницу.
– О’кей, – серьезно произносит Катя.
