— О прошлом месяце отставлен без прошения смотритель Ачинского этапного двора, как раз за такое превышение власти. Прикажете в карцер на трое суток? Это можно-с…
Известие о том, что за самоуправство выгоняют со службы, несколько остудило «царя и бога». Обматерив на прощанье Лыкова, он бросил «в холодную!», и ушёл, гордо скрипя сапогами.
И Алексей оказался в «индии», как «по музыке» уголовные называют карцер. Каморка два на два аршина с крохотным оконцем под самым потолком; стены покрыты слоем липкой плесени, а на полу густо набросаны нечистоты.
Однако погрустить как следует сыщик не успел — уже через полчаса его вывели наружу и отправили под конвоем в канцелярию.
«Что там ещё?» — обеспокоился Алексей. — «Вдруг Кандыба залудил новый стакан и решил-таки исполнить свою угрозу?». Если так, то это конец: Суконкин тут же разуверится в его, Лыкова, полезности и выдаст «демона» уголовным.
Сыщика завели в кабинет помощника смотрителя. Тесная комната, бедная казенная мебель, одинокий гераний на подоконнике.
Хозяин стоял посреди с формуляром в руках и внимательно разглядывал вошедшего.
— Шапкин Иван Иванович? Нерчинский мещанин?
— Так точно, ваше благородие.
— Что вы там давеча сказали господину майору?
«Была ни была», решил сразу же Алексей, и так же четко и со значением, как тогда Кандыбе, повторил:
— «Между Амуром и Невой».
Помощник смотрителя облегчённо выдохнул, улыбнулся по-доброму и сказал:
— Здравствуйте, Алексей Николаевич! Позвольте представиться: поручик Щастьев Платон Серафимович.
Очень рад, что все удачно разъяснилось.
— Да уж, Платон Серафимович, если бы не вы, не знаю, как бы оно «разъяснилось». Ходил бы сейчас коллежский асессор с поротой задницей… Спасибо!
— Майор Кандыба бумаг не читает, но вы не могли этого знать.
— Совсем не читает?
— Совсем. Бумаги мешают ему управлять тюрьмой. Так, как хочется…
— Понятно. Если никого не высек, значит, день не задался?
— Вы даже не подозреваете, как близки к истине, Алексей Николаевич.
Увы. Он у нас из кантонистов — сами понимаете… Да еще эта дипсомания.[115]
— А вы, судя по тому, что я здесь, а не в карцере, бумаги читаете.
— На мне, говоря по правде, вся практическая работа по заведыванию тюрьмой, и уже давно. Но это ладно. Что случилось, коли вы решили открыться? Видимо, что-то серьёзное?
— Серьёзней не бывает. Меня опознал вчера один из ваших арестантов, некто Пров Суконкин, и угрожает теперь выдать уголовным.
