Он осторожно тронул Челубея рукой, сказал шёпотом:
— Приготовься и делай, как я."
"Вдруг возница подобрал полы армяка и кинулся в кусты. Мгновенно Лыков с Недашевским выкатились из тарантаса; тут же из кустов загрохотали выстрелы, и пули зашлепали по кожаному верху и бортам коляски. Алексей, не теряя ни секунды, рванул в тайгу, прочь от дороги, чтобы не достали верховые. Над головой свистело, летели щепы от сосновых стволов. Винтовок он насчитал четыре; одна била прямо у них на пути. Алексей действовал быстро и четко, как заведенная машина.
Налетел на куст, из которого стреляли, увидал жёлтое скуластое лицо карыма[160]. Ударил ногой прямо в переносье, вырвал винтовку, снял в секунду подсумок и помчался дальше, прикрываясь деревьями. Сзади, пыхтя и ломая ветки, летел Челубей.
Так они бежали не меньше часа, пока хватило сил. Потом рухнули в траву, долго и тяжело отпыхивались. В глазах у Алексея стояли красные круги, сердце колотилось о ребра, но главное — они оба были живы.
— Вот так наши фельдъегеря и попались… — сказал он наконец, поворачиваясь к Челубею.
Тот смотрел на него с благоговейным ужасом.
— Как ты догадался?
— Дерево.
— Какое дерево?
— Там лежало дерево.
— Ну и что? Вдоль дороги полно деревьев валяется.
— Это было свежесрубленное. Конечно, знак для возницы, где он должен остановиться.
— Ни в жизнь бы не догадался! — пробормотал Яков. — Опять ты нас спас. Вот только что нам дальше делать? Где тут север, где юг, где Усть-Кара?
— От Игнашина до Усть-Кары триста восемьдесят верст; мы проехали из них примерно сто пятьдесят.
Вон там запад, но нам теперь туда нельзя.
— Ждут?
— Ждут. И у Саблина в доме будут ждать, и на всех въездах, и почтовые станции предупреждены. У Бардадыма людей много, чтобы нас атукать[161]. Придется пробираться тайгой.
— А куда идти-то? Если нас везде ждут… — истерично выкрикнул Челубей.
— Яков! Ты чего? Всё хорошо. Все просто замечательно! Они нас не убили, хотя имели все шансы. И не ранили, а с раненым в тайге — беда.
Заляжем сейчас где-нибудь, осмотримся — и прикончим Бардадыма. Сразу всё и прекратится. Анисим Петрович ведь велел его списать, так?
— Так…
— Свищёв — всего-навсего человек, а человека всегда можно убить… Я так полагаю, зажился он на этом свете. Закроем его, вся свора тут же передерётся из-за наследства, а мы спокойно поедем домой.
— Ха, все просто! — мгновенно, как ребенок, повеселел Челубей. — И ты, как обычно, прав.
