Лыков входил к другу своего покойного отца с тяжёлым сердцем. Он не мог отпустить его, как отпустил Челубея — не ему решать такой вопрос. Но даже будь его, Лыкова, воля, он не простил бы этому человеку его преступления. Как мог боевой офицер, дававший присягу, дойти до участия в покушении на государя? Поэтому, когда коллежский асессор ступил в знакомый кабинет, лицо его было печальным и суровым.
Влас Фирсович лежал на диване в шлафроке; грудь его была перебинтована, в комнате остро пахло лекарствами.
Совсем недвижимые, исхудалые восковые пальцы, едва заметное дыхание, провалившиеся вглубь черепа глазницы. Разительная перемена произошла с бывшим начальником лобовского штаба: за те шесть месяцев, что они не виделись, он состарился лет на тридцать. Было шестьдесят — крепкий, уверенный в себе человек, с твердой походкой и ясным пониманием жизни. А теперь — девяносто; дряхлая развалина, живой труп.
Услышав шаги, Озябликов нехотя приподнял веки, увидел Алексея — и весь дёрнулся и даже попытался приподняться на локте.
— Жив!..
Лыков мигом подсел к больному, взял его бессильную ладонь в свою руку:
— Как же так, Влас Фирсович? Что это такое?
— Ты жив… слава Богу!.. Вот, Алеша… — хрипло, чуть слышно сказал Озябликов, — сьел… сам себя сьел изнутри… Застрелиться хотел, когда случилось… дочерей пожалел — они у меня сильно верующие… Но всё равно убил себя, только медленно, мучительно… терзаниями запоздалыми убил… что на государя посягнул… а когда Елтистов в Сибирь уехал тебя стрелять… отпустил его, не придушил… а мог… Побоялся, себя пожалел… а когда телеграмма от кержака пришла, что ты убит — плакал тайно… А ты живой… Это подарок… лучший мне подарок перед смертью! Спасибо, что пришёл, не побрезговал… Обманул, значит, этих? Молодец… А что Челубей — тоже живой?
— Жив и здоров.
Я отпустил его в Америку. Его взаправду чуть не убили, не я, а люди Бардадыма. Мы их там выжгли, весь гадюшник, подчистую… Одна девушка, чеченка, его выходила, с того света вернула.
Они вместе уехали; начнут там новую жизнь — Бог им в помощь.
— Хорошо… А Елтистов?
— Стрелял мне в спину до трёх раз. Я был в бурке."
"— Эх, вольно-оправится… — усмехнулся кончиками бесцветных губ штабс-капитан. — Кассир — он и есть кассир… А я умираю. Я ещё тогда хотел умереть, в ту ночь… Схватил револьвер и выскочил на улицу; пусть в бою убьют… А там солдаты… Не мог.
