Он, мать его, действительно прощался! Он принял моё решение, и вроде бы радоваться надо, но…
Я судорожно всхлипнула и, вскинув голову, прильнула вдруг к его губам. На мгновенье испугалась, что уже поздно, что уже не примет… Но Лешка лишь стиснул меня крепче и ответил на поцелуй. Такой близкий, такой родной! Знакомый вкус, тепло. Страсть. С языком, с покусыванием губ… Всё правильно – так ближе всего. Так неразрывнее.
Что-то сладко царапнуло по сердцу и мучительная боль этого вечера, плеснула через край, с чудовищной скоростью расползаясь по венам, заставляя искать спасения в нашем запретном безумии, как в анестезии.
Гулять, так гулять, не правда ли? А там – хоть потоп, хоть пожар…
Хотя о чём я – и потоп, и пожар уже были здесь. Каждое касание языком языка – словно оральная ласка, до которых у нас с ним так ни разу и не дошло за эти годы. Пульсация по всему телу, а в башке орёт дурная сирена: «Мой, он мой, не отдам, не отпущу!» Раскалённой смолой колышется в низу живота желание, и от этого по телу бегут мурашки… но это не похоть.
Нежность!
– …Странник мой, дорогой, где же ты, что с тобой?
Ты в какой неведомой стране?..
Дочувствовать, дочувствовать, дочувствовать, Господи-и-и… Испить бы это чувство до капли. Пресытиться бы им до отвращения… Или, лучше, захлебнуться до смерти! А иначе, как сдержаться и промолчать о том, что пришло ко мне вот только сейчас? Пришло как озарение – а ведь это любовь, Господи… Ведь это, всё-таки, любовь! Совсем другая, непривычная, пугающая, но любовь, это точно!
– …Странник мой, мой малыш, в этот час ты не спишь.
Знаю я, ты помнишь обо мне!..*"
"Ну вот, Кобыркова, ты и обнаружила себя с сигаретой в зубах. Сорвалась. И теперь будет только хуже.
Песня закончилась, началось что-то подвижное, а мы стояли, вжимаясь друг в друга, упершись лбами и, тяжело дыша, молчали. И он любил меня, а я любила его, но не могла этого ни признать, ни сказать… Ни разрешить себе чувствовать. Потому что и дать ему ничего не могла – не была готова, что бы это ни значило.
А говорить о любви просто так – значит посадить его на цепь. Закабалить.
Ну, Милаха, способная ученица, никого самой себе не напоминаешь?
– Пойдём, наверное?.. Поздно уже.
Кто это сказал – я или он? Не помню. Помню только смешную мысль о том, что выпускной, кажется, не удался. Мы просто перешли в другую группу.
***
Молча собрались, молча ушли. Молча брели по ночной Москве и словно обсуждали произошедшее – но тоже МОЛЧА.
