Милая пленница

Прерывистый, полный отчаяния звук, вырвавшийся из горла толстяка, заставил Хоука вспомнить других людей, которых он душил и убивал, — людей, которые рвались через португальские равнины так, словно ничто в мире не могло остановить их движения… Уж там-то он повидал жестокость. Но это было естественным на полях сражений. И все же, когда он увидел, как бессмысленно издеваются над перепуганной крестьянской женщиной, это оказалось свыше его сил. Там, в Португалии, он впервые услышал, как трескается человеческий череп от удара камнем… Да, это было ужасно — и почему-то радовало…

И сейчас Хоука вдруг снова охватила яростная жажда убийства.

Тот солдат-француз был молод и самоуверен и почти одного роста с Хоуком, и с ним было трое соотечественников… И они были слишком заняты тем, что кололи штыками деревенскую девчонку, а потому и не слышали, как приблизился Хоук, и он уложил троих прежде, чем они успели понять, что происходит.

И остался только один. Но он был вооружен и доведен до отчаяния, а Хоук был безоружен. Казалось, мгновения растянулись в часы, пока они кружили, подбираясь друг к другу. Хоук дважды пустил кровь французу — просто затем, чтобы разжечь его как следует; а потом, сделав ложный выпад, выбил багинет из рук врага.

А то, что последовало затем, было тошнотворным и незабываемым… в ушах Хоука снова прозвучал глухой треск человеческого черепа, разбитого камнем.

И теперь Хоуку страстно захотелось снова услышать этот звук. Его кровь кипела, и он видел перед собой лишь глаза Александры, полные ужаса. Толстяк тщетно пытался вырваться, пытался глотнуть воздуха…

— Нет, Хоук! Вы же убьете его!..

Удивленный Хоук посмотрел на напряженное, бледное лицо девушки, не понимая страха, звучавшего в ее голосе. Она должна радоваться, черт побери! Разве она не понимает, что он сражается за нее?

— Боже, Хоук, прошу, остановитесь! Прислушайтесь, пока еще не поздно!.

В ушах Хоука оглушающе колотилась кровь, и слушать ему было очень трудно. Нахмурившись, он снова посмотрел на девушку, скорчившуюся у подножия пьедестала, в тени скульптуры Адониса. Она стягивала на груди разорванное платье, по ее ключице стекала тонкая струйка крови. И в ее глазах светился беспредельный ужас.