Миллионщик

Еклмн… да это действительно мой папаша! Ну, вернее сказать, не мой, а того несчастного, семнадцатилетнего парня, в чье тело я вселился при таких неожиданных и несчастных обстоятельствах. Да-да — тот самый «отец», который не сделал ровным счетом ничего, чтобы спасти своего сына, когда того безо всякой вины заковали в кандалы и отправили на каторгу. Тот самый, что позволил ему сгинуть в сибирских рудниках.

— Я… я знал, что ты вернешься, — бормотал он, пытаясь обнять меня грязными, дрожащими руками.

Я отстранился от него, как от чего-то мерзкого.

— Ты ошибся, старик, — сказал ледяным тоном. — Твой сын умер. Давно. Ты ж сам его убил, помнишь? Своей трусостью!

Он уставился на меня, и в его пьяных глазах мелькнул проблеск ужаса и понимания.

— Кто… кто ты? — прошептал он.

— Тебе знать не положено, — ответил я. — А ты, — я посмотрел на него с нескрываемым омерзением, — иди и пей дальше. Пей, пока не сдохнешь. Это единственное, на что ты годен.

Вскочив в пустую телегу, я хлестнул лошадь, и повозка, подпрыгивая на ухабах, покатилась прочь от пьяного, ревущего лагеря. Но, отъехав на полверсты, я развернулся и, сделав крюк, снова направился к берегу Клязьмы, туда, где темнели в ночи штабеля балок, заготовленных для строительства моста.

В лагере царил полный разгул — пьяные крики, песни, драки. Прикрываясь прибрежными кустами, я подъехал почти вплотную, затем, остановив лошадь, достал из-под сена на дне телеги шкалик со спиртом и, оглядываясь по сторонам, подошел к высившимся у реки штабелям.

Остановившись в тени старых ив, я нашел место с подветренной стороны, где между бревен скопилась сухая хвоя и щепки, облил все это дело спиртом, достал из-за пазухи трут, кресало и кремень. Ветер, дувший с реки, был мне на руку.

Пара минут ушла на то, чтобы высечь искру и запалить трут. Сухие, просмоленные бревна, сложенные в огромную поленницу, оказались идеальным топливом.

Пламя, подгоняемое ветром, жадно впивалось в сухое дерево. Сначала пожар был незаметен, прятался в глубине штабелей, но потом, набрав силу, вырвался наружу, и вот уже несколько огромных, ревущих костров взметнулись в темнеющее закатное небо, озаряя багровым светом и реку, и лес, и пьяный лагерь на том берегу."

"Наконец-то там заметили происходящее. Поднялись крики, суета.