Миллионщик

Подошел ближе и бросил монету в его грязную, стоптанную шапку.

Пусть завтра похмелится.

* * *Когда я, сделав большой крюк, подъехал к усадьбе, уже совсем стемнело. Отсветы пламени на низком, темном небе выглядели воистину апокалиптически. Огромные, черные клубы дыма, подсвечиваемые снизу огнем, медленно поднимались над верхушками сосен, застилая звездное небо.

На крыльце, накинув на плечи шаль, стояла Ольга. Она увидела меня и, вскрикнув, бросилась навстречу.

— Владислав Антонович! Живы! Слава Богу! — Она подбежала, и я увидел в ее глазах ужас.

Она показывала рукой в сторону реки, где над лесом все еще поднимались в небо клубы черного, жирного дыма.

Соскочив с телеги, я подошел к ней. Ольга посмотрела на меня, на мое чумазое, пахнущее дымом лицо, и вдруг все поняла. Ее глаза расширились от ужаса и какого-то странного, почти восторженного восхищения.

— Это… это вы? — прошептала она.

Я ничего не ответил — просто заключил ее в объятия. Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как девушка дрожит.

— Зачем? — прошептала она мне в плечо. — Это же так опасно! Вас могли поймать!

— Я не мог иначе, Ольга, — сказал я, зарываясь лицом в ее волосы, вдыхая их одуряющий, нежный запах. — Не мог позволить им отобрать у вас последнее.

Мы стояли, обнявшись, и смотрели на дым, все еще поднимавшийся над лесом, как символ нашей маленькой, но такой важной победы.

— Мне нужно уезжать, — сказал я наконец. — Сегодня же!

— Куда? — с тревогой спросила она.

— В Москву. В Петербург. У меня там дела, от которых зависит и наше с тобой будущее, и будущее этого дома.

— Ты вернешься? — В ее голосе снова прозвучал страх.

— Вернусь, — твердо сказал я, беря ее лицо в ладони. — Обязательно вернусь. И очень скоро. И когда я вернусь, Ольга, эта война будет окончена. И мы будем вместе. Обещаю!

Я наклонился и поцеловал ее — долго, нежно, будто подтверждая поцелуем все, что уже пообещал словами.

А потом, не дожидаясь рассвета, вскочил на телегу и не оглядываясь поехал прочь. Я знал, что, если оглянусь, не смогу уехать.

Обратная дорога из имения Левицких в Москву была совсем не похожа на мой лихорадочный, отчаянный бросок сюда. Теперь я ехал не спеша, давая себе время подумать.

Признание Ольги, ее слезы, робкий, но такой искренний ответ на мои чувства — все это перевернуло мой мир. Судьба этого разоренного имения, этой хрупкой, но сильной девушки стала моей собственной.

Однако надо было вернуться к нашим баранам. Ну, то есть к нашим, мать их, «концессионерам».