— Ну, в моем лесу водятся только олени, лисицы, косули и кабаны, — возразил он, — да разве кое-где попадется домик лесника.
Это слово, эта сорвавшаяся у него с языка фамилия покойного, поразила его так, словно кто-то выкрикнул ее из чащи леса, и он сразу осекся: опять у него защемило сердце, все та же странная и неотвязная, зудящая, гложущая, непреоборимая ревность, с некоторых пор отравлявшая ему существование, охватила его.
— Ты когда-нибудь ездила сюда вечером с Шарлем? — немного помолчав, спросил он.
— Ездила, и даже часто, — ответила она.
И ему вдруг мучительно, до боли в душе, захотелось вернуться домой. Образ Форестье2 вновь проник в его сознание, он завладел им, он угнетал его Дю Руа мог думать теперь только о нем, говорить только о нем.
— Послушай, Мад… — начал он злобно.
— Что, дорогой?
— Ты наставляла бедняге Шарлю рога?
— Опять ты за свое, это же глупо, наконец! — с презрительной ноткой в голосе сказала она.
Но он не сдавался.
— Да ну же, крошка, будь откровенна, признайся! Ты наставляла ему рога, да? Признайся, что наставляла!
Она ничего ему не ответила, — как всякую женщину, ее коробило это выражение.
— Черт возьми, если у кого и была подходящая голова, так это у него, — не унимался Дю Руа — а Да, да, да! Мне было бы очень приятно узнать, что Форестье носил рога Как они, наверно, шли к его глупой роже, а?
Почувствовав, что она улыбается, быть может, каким-нибудь своим мыслям, он продолжал настаивать:
— Ну скажи! Что тебе стоит! Напротив, будет очень забавно, если ты скажешь мне, не кому-нибудь, а именно мне, что ты изменяла ему.
Он и в самом деле горел желанием узнать, что Шарль, постылый Шарль, ненавистный, презренный мертвец, носил это смешное и позорное украшение И вместе с тем другое, более смутное чувство возбуждало его любопытство.
— Мад, моя маленькая Мад, прошу тебя, скажи! — повторял он — Ведь он это заслужил. Если б ты не украсила его рогами, это была бы с твоей стороны огромная ошибка. Да ну же, Мад, сознайся!
Мадлену, видимо, забавляло его упорство, — на это указывал ее короткий и нервный смешок.
Он почти коснулся губами ее уха.
— Да ну же… ну… сознавайся!
Мадлена резким движением отодвинулась от него.
— Как ты глуп! — в сердцах проговорила она. — Разве на такие вопросы отвечают?
Необычный тон, каким она произнесла эти слова, заставил Дю Руа похолодеть; он окаменел, оцепенел, ему не хватало воздуха, как это бывает в минуту душевного потрясения.
