Он затрепетал от восторга, представив себе, как вытянутся лица у начальника и сослуживцев. Особенно радовала его мысль ошарашить начальника.
Он шел медленно; касса открывалась в десять, раньше половины десятого не имело смысла являться.
Канцелярия занимала большую темную комнату, — зимой здесь целый день горел газ. Окна ее выходили на узкий двор и упирались в окна других канцелярий. В одной этой комнате помещалось восемь служащих, а в углу, за ширмой, сидел помощник начальника.
Дюруа сперва получил свои сто восемнадцать франков двадцать пять сантимов, вложенные в желтый конверт, хранившийся в ящике у кассира, а затем с победоносным видом вошел в просторную канцелярию, в которой провел столько дней.
Помощник начальника, господин Потель, крикнул ему из-за ширмы:
— А, это вы, господин Дюруа? Начальник уже несколько раз о вас справлялся. Вы знаете, что он не разрешает болеть два дня подряд без удостоверения от врача.
Дюруа для пущего эффекта остановился посреди комнаты.
— Мне, собственно, на это наплевать! — заявил он во всеуслышание.
Чиновники обмерли; из-за ширмы выглянула испуганная физиономия господина Потеля. В этой своей коробке он спасался от сквозняков; он страдал ревматизмом. А чтобы следить за подчиненными, он проделал в бумаге две дырочки.
Было слышно, как пролетит муха.
— Что вы сказали? — нерешительно спросил наконец помощник начальника.
— Я сказал, что мне, собственно, наплевать.
Я пришел только для того, чтобы заявить об уходе. Я поступил сотрудником в редакцию «Французской жизни» на пятьсот франков в месяц, не считая построчных. В сегодняшнем номере уже напечатана моя статья.
Он хотел продлить удовольствие, но не удержался и выпалил все сразу.
Эффект, впрочем, был полный. Все окаменели.
— Я сейчас скажу об этом господину Пертюи, — добавил Дюруа, — а потом зайду попрощаться с вами.
Не успел он войти к начальнику, как тот обрушился на него с криком:
— А, изволили явиться? Вам известно, что я терпеть не могу…
— Нечего горло-то драть, — прервал своего начальника подчиненный.
Господин Пертюи, толстый, красный, как петуший гребень, поперхнулся от изумления.
— Мне осточертела ваша лавочка, продолжал Дюруа — Сегодня я впервые выступил на поприще журналистики, мне дали прекрасное место. Честь имею кланяться.
С этими словами он удалился. Он отомстил.
