Мёртвое озеро

 – Я вспоминаю, что он побывал в Афганистане, и задумываюсь о том, что он мог там увидеть – то, из-за чего сейчас его голос звучит так мрачно. Скорее всего, видел он куда больше, чем я, несмотря на то, что мне пришлось просматривать все эти кошмарные фотографии, сталкиваться с ужасом и яростью родных жертв – тех, кому хватило духу прийти в зал заседаний, когда там зачитывали мой приговор. Впрочем, там их присутствовало не так много. Только четверо слышали, как мне вынесли оправдательный вердикт.

И трое из них угрожали убить меня.

Большинство родных тех девушек присутствовали на суде над Мэлом – по крайней мере, так мне говорили – и были полностью раздавлены этим. Мэл находил все это ужасно скучным. Он зевал, несколько раз засыпал. Даже засмеялся, когда одна из матерей упала в обморок, в первый раз увидев фотографию разлагающегося лица своей дочери, чей труп плавал под водой. Я читала об этом в репортажах. Он считал, что горе этой женщины – материнское горе – смешная чепуха.

Он встает, по-прежнему глядя на озеро, и сует руки в карманы джинсов. Не нужно быть психологом, чтобы понять: это отстранение.

– Я знаю, как тяжело тебе было рассказать об этом. И я вполне оценил твое доверие, но… мне нужно подумать об этом, – говорит он мне. – Не беспокойся, я никому не скажу. Обещаю.

– Я ни за что не рассказала бы тебе это, если б думала, что ты можешь разболтать, – отвечаю я.

И понимаю, что самым трудным было не решение рассказать правду. Самое тяжелое – это терзающий меня страх, что Сэм отвернется от меня, что это последний момент нашей дружбы или хотя бы приятельства. Я никогда не думала, что это будет больно, но это больно. Робкие корешки, которые я пустила в эту почву, рвутся с едва слышным хрустом. Я пытаюсь сказать, что, может быть, это и к лучшему, но сейчас всё, что я ощущаю, – это горе.

– Доброй ночи, Гвен, – говорит он и начинает спускаться с крыльца… но не до конца.

Останавливается, потом поворачивается, чтобы взглянуть на меня, и я не могу полностью понять выражение его лица; но, по крайней мере, это не гнев. – С тобой все будет в порядке?

Для меня это звучит как прощание. Я киваю и не говорю ничего, потому что никакие мои слова тут не помогут. Паранойя вырывается из своей оболочки и начинает расправлять щупальца в моей душе.