Мёртвое озеро

 – В основном белые жители и в основном состоятельные, если и не богатые.

– Но только до кризиса, когда все эти дома были выставлены на продажу.

– Верно, за последний год примерно треть владений в конце концов были спешно проданы и сданы в аренду. Если мы исключим коренных жителей округи, на рассмотрение нам остается тридцать домов. Ваш не в счет – значит, двадцать девять. Надеюсь, вы не против, если мы вычеркнем из этого списка и моего отца. Двадцать восемь.

Я не хочу особо верить в кого-то, однако есть много аргументов в пользу того, что Изи Клермонта действительно можно исключить.

Судя по всему, ему тяжело было даже подниматься на холм к своему дому, не говоря уже о том, чтобы похитить и зверски убить двух здоровых и сильных девушек, а потом избавиться от их тел. Себя я смело могу исключить. Двадцать восемь домов. В это число входит Сэм Кейд, с которого полиция уже сняла подозрение – и я неохотно признаю́, что мне тоже следует это сделать. Значит, двадцать семь. Небольшое количество.

– У вас есть имена? – спрашиваю я ее.

Кеция кивает и достает из кармана сложенный лист бумаги, а потом протягивает мне. Это обычная офисная бумага для принтера; на листе я вижу список имен, адресов и телефонных номеров. Кеция все расписала подробно. Некоторые пункты отмечены звездочками, и я вижу, что это те люди, у кого имеются приводы в полицию. Я без особого подозрения отношусь к двум парням из хижины на холме, которых обвинили в том, что они варят метамфетамин, однако такие сведения полезно знать. В списке есть и человек, задержанный за сексуальные домогательства, но Кеция специально приписала, что этого человека уже тщательно допросили, и хотя он не исключен из списка подозреваемых, однако его виновность сомни тельна.

– Я могла бы сделать больше и сама, но решила, что вам может понадобиться чем-то занять мозги, чтобы отвлечься. У меня все равно свободный день, и мне не на что тратить время, разве что на книги.

Я смотрю на нее. Она не улыбается. В ней чувствуется некая стойкость, внутренний стержень, который гнется, но не ломается, и я узнаю́ его.

Такой же стержень я чувствую в себе.

– Вы же знаете, кто я такая, – говорю я. – Почему же вы хотите помочь мне?

– Потому что вам это нужно и Изи просил. Но вдобавок… – Клермонт качает головой и отводит взгляд. – Я знаю, каково это: когда тебя осуждают за что-то, на что ты не можешь повлиять.

Я с трудом сглатываю, чувствуя во рту призрачный вкус моих остывающих блинчиков с сиропом. И до смерти хочу кофе.