Это сериал о людях, которым было просто трудно любить друг друга, о людях, которые преодолели все именно потому, что решились друг друга любить. Мы с самого начала договорились позволить всему быть таким, каково оно и есть.
— Не представляю, — вставил ведущий, — как можно было решить такое количество проблем.
— Это не количество, потому что все началось гораздо позже. И это наступило тогда, когда мы поняли, что не хотим снимать традиционный сериал, в котором обычно присутствуют идеальные персонажи с ярко выраженными идеальными характерами.
Эти сериалы имеют адаптированную версию, которая легко переваривается зрителями…
Бернарда смотрела на Галлилея и радовалась. Он говорил. Боже! Как красиво он говорил! В его глазах горел огонь. Все еще горел, несмотря на то, что все уже кончилось. Нет, не кончилось. Для нее. Какие все же правильные слова, звучащие в самом конце сериала. Они за кадром, и оттого голос Рона воспринимается объемно. Эта маленькая деталь появилась спонтанно. Такого еще не делал никто.
Камера перемещается, берет в ракурс ступени лестницы, гостиную, входную дверь… «Этот сериал изменил нашу жизнь, — говорит Галлилей. — Мы научились у наших героев многому. Надеемся, что он изменит и вашу жизнь…». Он изменил жизнь Бернарды. Как-то вдруг, и она ощутила, что значит быть счастливой. Рон Галлилей, ее преподаватель, недосягаемый предмет студенческого вожделения, самый прекрасный в ее представлении мужчина… он теперь ее мужчина. Так странно. Что случилось, что она внезапно обрела для него не визуальную, а физическую оболочку? Как произошло, что пустое пространство, в котором он никогда не замечал ее, стало для него плотно заполнено ею? Энди сказал тогда, когда она оправдывалась, стесняясь этой связи: «Блин! Прикольно! Я так и знал, что любовь — это заразно!» Потом он нес какую-то чушь про кукурузные зерна, про которые вещал ему Капли Дождя, потому что понял, что не застал, а именно застукал эту пару за каким-то не тем занятием.
Бернарда любовалась, рассматривая, как Рон делает эти широкие жесты своими огромными ручищами, словно сматывает огромный клубок шерсти, и думала, что даже, если в ее жизни не будет больше ничего, того что есть уже достаточно, чтобы считать себя самым счастливым человеком на свете.
Ведущему было плевать и на Лави′ну, и на Галлилея, и на всех, и все остальное, поэтому он грубо вклинивался, словно ему платили за каждую реплику. Он был ей неприятен, и она параллельно обдумывала это.
