Сурен Давидович прохрипел:
— Остапович, как это может быть?
Но капитан молчал. А Степка вдруг прикрыл глаза и откинулся к стене. Тогда Рубченко выставил подбородок и ответил:
— Объясню без свидетелей. Государственная тайна! — и опять уставился на Степана.
Он смотрел сурово, с уверенным ожиданием, словно Степка должен был отречься от своих слов. Но где там! Степка вскочил и выкрикнул:
— Объясняйте при нас!
Сур прохрипел снова:
— Остапович, как это может быть?
— Пустяки, пустяки, — ответил Рубченко и живо завозился руками у себя на груди.
— Ничего не может быть...
А-пах! — поперек комнаты ширкнуло прозрачное пламя, щелкнула винтовка. Я ничего не понял еще, а капитан Рубченко уже падал со стула, Сурен Давидович смотрел на него, сжимая винтовку, и из стены, из громадной черной дыры, сыпался шлак. Дыра была рядом с головой Сура.
НЕСЧАСТЬЕГоворю вам, мы ничего не поняли. Мы будто остолбенели. В косом столбе солнечного света блеснул седой ежик на голове Павла Остаповича, — капитан падал головой вперед, медленно-медленно, в полной тишине.
Только шуршал черный шлак, осыпая белую клеенку на тумбочке. Степка еще стоял с поднятой рукой — так быстро все произошло. Я еще без страха, будто во сне, смотрел, как капитан грудью и лицом опустился на половицы, как из-под его груди снова ширкнуло пламя, ударило под кровать, и оттуда сразу повалил дым. Потом Сур вскрикнул: «Остапович!» — и попытался поднять капитана, а Степка неуверенно взял графин и стал плескать из него под койку, откуда шел дым.
Я очнулся, когда Верка закричал и закатил глаза.
Мне пришлось вытащить его в коридор. Он сразу перестал кричать и вцепился в меня, трясясь. У меня до сих пор синяки — так он крепко ухватился за мои руки. Я сказал Верке:
— Сейчас же прекрати истерику! Надо помогать Сурену Давидовичу. А еще гвардеец...
Он немного ослабил руки. Кивнул.
— Ты, может, домой побежишь? — спросил я.
— Я буду помогать, — сказал Верка.
— Нет, уходи домой, — сказал я, но это были пустые слова.
Верка по-детски, с перерывами, вздохнул и пошел за мной.
В кладовой остро пахло дымом. Павел Остапович лежал на кровати. Сур стоял над ним и жалобно говорил по-армянски, ударяя себя по лбу кулаками. Он совсем задыхался. Мрачный, но нисколько не испуганный Степка стоял набычившись и не смотрел в ту сторону.
Я прошептал:
— Степ, как это получилось? Он умер?
Степка дернул плечом. Я понял: умер.
