Где шнурок?
Степка показал пальцем — на полу, — а я поднял. Черный шнурок от ботинок, вернее, два шнурка, связанных вместе. Все четыре наконечника были целы, торчали на узлах.
— Понимаю, — сказал Сур. — Брезгуешь... — Принял у меня шнурок, положил в шкаф. — Напрасно всё-таки брезгуешь, Степан.
— Он предатель, — сказал Степка, показывая на Рубченко, — а вы его жалеете!
Я вздрогнул — рядом со мною закричал Верка:
— Врешь! Дядя Павел — папин друг, а не предатель, врешь!
— Так, мой мальчик... Степан, слушай меня: если Павел Рубченко предатель, то и я предатель.
Таких людей, как он... — Сур закашлялся. — Он не только честный воин. Не только храбрый и добрый человек. На моих глазах он двадцать лет проработал в милиции. И на фронте. И всегда был настоящим рыцарем...
Степка молчал. Трудно было не согласиться — такой человек на виду, как в стеклянной будке. Зато Сур очнулся от своего отчаяния и продолжал говорить:
— Мы потеряли много времени... Необходим врач. Кто позвонит в «скорую помощь»? Ты, Лёшик? Придержите дверь.
— Он осторожно поднял бластер и перенес в шкаф. Запер на два оборота. — Ах, Остапович!.. Ах, Остапович! Лучше бы... — Он осекся.
Я знал почему. Он сто раз дал бы себя сжечь этим бластером, лишь бы не стрелять в друга. Он выстрелил, спасая нас.
И, посмотрев на нас, он подобрался, тряхнул головой, стал по виду прежним, даже погладил Верку, как всегда, от носа к затылку.
— Да, тяжелое положение... В «скорую» нельзя обращаться. Степа, Алеша! Этот дом, четвертый подъезд, квартира шестьдесят один.
Доктор Анна Георгиевна... Пригласите ее сюда. Что сказать? У нас раненый.
Мы побежали. Степка на ходу сказал:
— Правильный приказ.
— Почему? — спросил я.
Он ответил:
— А вдруг эти уже на «скорую» пробрались?
— Кто — эти?
— С бластерами.
— А зачем им пробираться?
Степка только свистнул. Тогда я возразил:
— Доктор Анна Георгиевна тоже могла пробраться.
— Чудной... — пропыхтел Степка. — Она же пенсионерка, дома принимает. Видишь табличку?
Я видел. Квартира 61, медная яркая табличка: «Доктор А.
Е. Владимирская».
Степан позвонил и вдруг сказал свистящим шепотом:
— Он меня было... того. Рубченко ваш...
— Он же не в тебя стрелял — в Сура!
— Да нет, — прошептал Степка. — Не из бластера. Он так... Глазами, что ли. Я будто помер на полсекунды.
— Ой, а меня... — заторопился я, но тут дверь отворилась, и из темной прихожей спросили:
— Ко мне?
Степка подтолкнул меня. Я ответил, что к доктору и что в тире лежит раненый.
