Мистер Морг

Мэтью нашел в себе силы чуть улыбнуться:

— Может быть, мы тоже немного сумасшедшие.

— Иначе это не объяснить. Но, наверное, такова природа человека вообще. Немного сходить с ума ради какой-нибудь цели, какого-нибудь дела. — Странник повернул часы в руке, провел пальцами по серебру. — Ловкий Верхолаз не пережил плавания. Матросы устраивали пари: как быстро он заберется по снастям, чтобы достать перо чайки, привязанное кожаным ремешком к мачте. И поднимали перо все выше и выше.

Капитан сделал им замечание, джентльмены, которые сопровождали нас, тоже потребовали прекратить эту забаву, но мальчика-индейца девяти лет от роду не закупоришь в бутылке и не запрешь под палубой. Платили ему мятными леденцами. Такой леденец был у него во рту, когда он сорвался. И когда я стоял рядом с Красивой Девочкой и смотрел, как он лежит на палубе, я вспомнил глиняную куклу со светлыми волосами, и понадеялся, что она не разобьется так легко, как Ловкий Верхолаз.

Далеко в лесу несколько раз ухнула одна из сов. Странник склонил голову набок, словно слушал сладчайшую музыку.

— Когда мы достигли берегов Англии, — снова заговорил он, — был рассвет. Я стоял на палубе и смотрел на лес летучих каноэ-облаков, окружавших нас. Это, конечно, были корабли. Их там, наверное, были сотни. Всех форм и размеров. Сколько же людей живет в этом мире, подумал я, раз они сделали все эти каноэ? Зрелище было невероятное, я его никогда не забуду.

А потом, сразу, как мы сошли с корабля, Красивую Девочку, Которая Любит Сидеть Одна забрали двое мужчин. Я долго не выпускал ее руку, но нас оторвали друг от друга. Ее посадили в лошадиный ящик. В карету. И куда-то увезли. Я так и не узнал куда. Меня какие-то люди запихнули в другую карету, и с тех пор я почти десять лет не видел никого из нашего народа. К тому времени, когда я стал им не нужен и они отпустили меня домой, я сошел с ума.

— Когда вы стали им не нужны? — повторил Мэтью. — А что произошло?

— Сперва я сделался звездой, — ответил индеец со своей невеселой улыбкой. — Знаменитостью — так, кажется, говорят. Меня наряжали в перья и шкуры животных, на голову надевали золотую корону — и выпускали на лондонскую сцену. На афишах меня именовали «Благородным юным дикарем», «Краснокожим Ионафаном».