Мистер Морг

Все пьесы — а я за те годы успел сыграть в нескольких — были похожи одна на другую: романтические драмы, в которых доблестные англичане противостояли злобным или заблудшим варварам, и всегда наступал момент, когда я выходил на сцену и языком жестов предупреждал героя о готовящемся нападении. В общем, в таком роде. Шло время, я становился старше, мое стоическое молчание перестало быть чем-то новым, и от меня потребовали произносить по несколько строк. Помню одну: «Берегитесь гнева ирокезов, ибо они снимут с вас скальпы… — он нахмурился, вспоминая остальную часть фразы, — столь же неумолимо, как саранча уничтожает кукурузу в поле».

 — Он торжественно воздел правую руку кверху, где полагалось расти бумажным кукурузинам среди намалеванного поля.

Мэтью подумал, что неяркий свет костра мог бы и впрямь сойти за огни рампы. Тень Странника лежала на валуне за его спиной, как на холщовом заднике.

— И вы из-за этого сошли с ума? Из-за того, что играли на сцене?

— Нет, не из-за этого. На самом деле это был очень интересный опыт.

Обо мне заботились, меня очень хорошо кормили и поили, и несколько одаренных преподавателей обучали меня вашему языку. Сотни людей приходили посмотреть на меня. Наверное, даже тысячи. Меня показывали на садовых приемах и в больших бальных залах. Я стал, с позволения сказать, предметом обожания нескольких смелых дам. Но всему приходит конец. Через какое-то время на сцену выпустили нового индейца, потом еще одного и еще, и славные деньки Краснокожего Ионафана были сочтены. Мне дали роль злодея в новой пьесе, что продлило мою карьеру, но дело в том, что играть я не умел. Моей лучшей сценой была сцена смерти: упав замертво, я три минуты неподвижно лежал с открытыми глазами, распростершись посередине подмостков. Но я уже был не мальчик и больше не был сенсацией. Теперь я был просто одним из многих.

Странник помолчал, добавляя хвороста в огонь.

— Одним из многих, — повторил он. — В чужой стране. — Он тяжело вздохнул. — Меня продали, — сказал он без всякого выражения.

 — Другому театру. Он разъезжал по сельской местности. От меня требовалось делать то же, что и раньше, только в ратушах, на пастбищах, в амбарах и на складах. Где угодно, где можно развернуть сцену. Народ, конечно, валил посмотреть на… Гм, меня тогда величали Адамом-Дикарем. Некоторое время дела шли неплохо, но вскоре стало каждый раз выясняться, что там, куда мы приехали, только что уже успел побывать какой-то другой Адам-Дикарь, выступавший там целую неделю.