Мистер Морг

Оторвавшись от работы, он поднял глаза на Присциллу, сначала постучавшуюся, а уже потом открывшую дверь в его мастерскую в задней части дома: она никогда не вторгалась в его пространство, если только не какое-нибудь важное дело, и он был благодарен ей за то, что она уважает его уединение, позволяющее ему сосредоточиться, хорошо поработать и поспособствовать прогрессу.

Оливер отложил в сторону пинцет и, чтобы ясно видеть ее, поднял прикрепленные к очкам увеличительные линзы. Линзы, отшлифованные в соответствии с его строгими требованиями оптиком доктором Сетером ван Кампеном здесь, в Филадельфии, могли сделать из комара слона, а из крошечной шестеренки — гигантское зубчатое колесо.

Нет, он, конечно, не работал ни с комарами, ни со слонами, зато зубчатые колеса любых размеров всегда можно было увидеть на его рабочем столе, и сейчас он тоже был усеян ими. Но то, что кому-нибудь другому показалось бы беспорядком, для Оливера было приятной пестротой сложных и интересных задач или частей головоломки, ожидающих, когда для каждой из них будет найдено свое место.

Любовь была в его жизни не пустым звуком. Во-первых, он любил жену. Он радовался тому, что она на пятом месяце беременности, любил ее пухлость, вьющиеся каштановые волосы, блеск ее глаз, любил, как она называет его «Олли» — при свете дня чопорно и благочинно, а ночью, по правде говоря, немного порочно и даже неприлично, таким образом словно приближая благословенное событие, — любил, что она не нарушает его уединения и он может работать здесь, в залитой солнцем комнате с высокими окнами.

Еще он любил блеск солнечных лучей на пинцетах и штангенциркулях, ножницах по металлу, щипцах, изящных миниатюрных плоскогубцах, кусачках для проволоки, напильниках, молоточках и других инструментах. Он любил тяжесть латуни и то, какова она на ощупь, любил текстуру дерева, резкие запахи ворвани и медвежьего жира, прекрасную, божественную геометрию зубьев на шестеренках, уверенную надежность винтов и веселую упругость пружин. Наверное, Присцилла сочла бы это слишком уж большим чудачеством (и это было еще одной из причин, почему он ценил свое уединение), а то он признался бы, что у него есть имена для всех инструментов: молотков, плоскогубцев и тому подобного; и порой, соединяя две детали, он тихо говорил: «Отлично, Альфред! Давай, влезай в Софи, поверни-ка ее как следует!» Или еще как-нибудь их подбадривал.