Мэйфейрские ведьмы

Они не знают, что было в сосудах.

Кое-что им, конечно, известно, но только не вся многовековая история семейства. Им ничего не скажет имя Сюзанны Мэйфейр, повивальной бабки и целительницы из грязной шотландской деревушки, или Яна ван Абеля — великого ученого, который мог часами сидеть за своим столом и тщательно вырисовывать каждый мускул, каждый сосуд человеческого тела. Они понятия не имеют о Маргарите и о мертвом теле, бьющемся на кровати и вопящем голосом призрака, о Джулиене, внимательно наблюдающем за происходящим, том самом Джулиене, который почти столетие тому назад должен был уничтожить все сосуды с их ужасным содержимым, но вместо этого перенес их в мансарду.

Эрон и Майкл знали эти страшные тайны. И потому не нуждались в объяснении смысла сновидения о клиниках и лабораториях, о руках, исцеляющих тысячи и тысячи больных и страждущих.

Как тебе это нравится, Лэшер?

Роуан умела обращаться с деньгами, и ее не пугала мысль о наследии, ибо она отлично представляла себе, какие связанные с ним проблемы, сложности и ограничения могут возникнуть.

Ее интерес к деньгам не шел ни в какое сравнение с увлеченностью наукой, будь то анатомия, микрохирургия, биофизика или, скажем, биохимия нервной системы. Тем не менее она изучала финансовое право и, если понадобится, займется им вновь. А особенности легата и правила наследования, установленные в семье Мэйфейр, усвоить будет нетрудно. А потом… Потом эти деньги превратятся в новые здания и оборудование клиник, лечебниц, лабораторий и в итоге — в сотни, тысячи спасенных жизней.

Если бы только ей удалось избавиться от воспоминаний о старухе. Она словно призрак постоянно преследовала ее в этом доме — она, а не те духи, которых видел Майкл. Стоило Роуан подумать о том, как он страдает, сердце ее мучительно сжималось. Она не могла видеть, как незримые демоны буквально сжигают его изнутри, убивают в нем все, что она так любит. Будь на то ее воля, она любой ценой прогнала бы их прочь. Но как это сделать, Роуан не знала."

"Но старуха… Она по-прежнему лежала в кресле-качалке, словно и не намерена была его когда-нибудь покинуть.

И запах, исходящий от нее, был гораздо отвратительнее вони, источаемой сосудами, потому что эта смерть оставалась на совести Роуан.

Этот запах осквернял дом, он осквернял историю семьи, осквернял мечту о клиниках и лабораториях.

«Впусти нас, старуха. Я хочу войти в этот дом, вернуться в свою семью. Сосуды разбиты и содержимое их уничтожено. В моих руках история семьи, она ценнее бриллиантов.