— Голова не болит?
— Она у меня с детских лет болит периодически, — поведала она, — так что к этому я уже привыкла.
— А живот?
— Вот живот почти что прошёл. Никакого сравнения с тем, что было до больницы.
— А суставы?
— Побаливают, — с удивлением воззрилась она на меня, — это возрастное, не лечится.
— Когда вернешься из своего санатория, попробую что-то сделать, — пообещал я ей."
"И я вернулся все через тот же черный ход в свою пустую квартиру и загрустил. Надо же, с удивлением заметило мое второе я, Нины всего день нет, а ты уже по ней соскучился.
Да вот, отвечал я, прикинь — так тоже бывает.
— Давай лучше вот о чем поговорим, — предложило это второе я, — об Алевтине и её болезни.
— Давай, — нехотя согласился я.
— Ты что, на голубом глазу поверил, что опухоли могут разговаривать?
— Нет, конечно, — вздохнул я, — это был плод моего буйного воображения.
— И что дальше делать собираешься? Новое тело для нее искать? Ведь это же бред сивой кобылы… причем сивой кобылы, накурившейся хорошего такого плана прямиком из Чуйской долины.
— Нет, конечно, — отвечал я, — никакого тела я искать не собираюсь, у меня другой вариант в запасе имеется.
— Расскажешь? — с надеждой спросило оно.
— Ну слушай, раз интересно…
И я вкратце поведал сам себе, что я собрался сделать послезавтра… и не надо на меня смотреть такими злыми глазами, это не шиза… пока не шизофрения во всяком случае, а просто обкатка планов работ в режиме жесткой конфронтации с оппонентом.
А утром, когда я сидел в своей обжитой экранной комнате и доводил до ума второй экземпляр Тетрис-пада, дверь вдруг резко распахнулась, и на пороге нарисовались два незнакомых товарища в сопровождении завлаба.
— А вот он сам и есть, — показал на меня пальцем Бессмертнов, — Петр Петрович Балашов, — а потом он добавил мне, — это Антон Палыч и Лев Николаич из Москвы — пообщайтесь тут немного.
Я встал по стойке смирно и выразил горячее желание общаться с заезжими москвичами. Один из них был вылитый Вячеслав Михалыч Молотов, с квадратной физиономией, лысиной в полголовы и даже с очень похожими очками-пенсне. А второй совсем ничем не примечателен оказался, кроме, разве что пронзительного взгляда, от которого хотелось поежиться — ладно, будешь условным Лаврентий-Палычем Берия, хоть ты и без пенсне.
