Мне не стыдно

Для своего дурацкого розыгрыша Мишин выбрал отдалённую аудиторию, находящуюся у выхода из института, в пристройке. Иначе кто-нибудь наверняка бы услышал, как визжала Рита. А так никто не услышал. И не увидел, чем всё закончилось.

Сергей тогда безумно испугался. Он не сразу понял, почему Ромашка трясётся и плачет, уже не сопротивляясь, и отчего под ногами лужа. А когда понял…

Было так стыдно. Смертельно стыдно. Ему никогда в жизни так стыдно не было, как в тот день.

Выпустив из аудитории плачущую Риту, Мишин всё вытер бумажными салфетками из туалета, выбросил их в мусорку, и пошёл домой в состоянии полнейшего шока.

На следующий день Ромашка не пришла в институт, и ещё через день, и ещё… Сергей уже начинал волноваться, когда она явилась. Хотел извиниться, но Рита смотрела на него с таким презрением и так шарахалась, что передумал.

Дурак был. Наверное, никогда себя ругать не перестанет…

Но что-то в нём тогда перемкнуло, и больше Мишин над ней не издевался. Правда, и до выпуска им оставалось примерно полгода…

До конца дня они с Ромашкой почти не разговаривали.

Сергей уткнулся в планшет, Рита — в книжку, так и просидели в тишине друг напротив друга. Перед сном опять попили чай, потом по очереди умылись, выключили свет и легли спать.

Вагон качался, по потолку бегали тени, гулко дул кондиционер. И Мишин вдруг подумал о том, что у темноты есть странное свойство придавать смелости, когда хочешь о чём-либо спросить. Глупая иллюзия…

— Знаешь, после того дня я думал, что ты не вернёшься в институт, — сказал он тихо, и услышал, как Ромашка вздохнула.

— Я бы и не вернулась, если бы была обычной девочкой.

— В смысле? Ты имеешь в виду свою… э-э-э… вундеркиндность?

— Нет. Совсем не её. Да и… не было её никогда, вундеркиндности этой.

— Как… не было? — удивился Сергей, и Ромашка усмехнулась.

— Вот так. Я, конечно, была способной девочкой, и очень усидчивой. Но до вундеркинда мне далеко. Просто моя мать… она всегда хотела сделать из меня такого вот вундеркинда, и натаскивала, как могла.

А я и не сопротивлялась. Я всегда была бесхарактерной.

— Неправда, ты…

— Правда. Ты меня правильно Ромашкой называешь. Нежный такой цветочек, непрезентабельный. Одно утешение, что полезный. Вот я и не возражала, делала всё, как мама скажет… до поры до времени. А когда мне было четырнадцать, словно глаза открылись. Точнее, их мне открыли.

— Кто?

— Нина. Одноклассница. Прямолинейная была… Я на неё тогда очень обиделась. А потом задумалась: а может, права она?..