Мне не стыдно

Матвей ругался, говорил, что я мазохистка. Может быть. Но оказывается, от твоего желания — хочешь ты любить или не хочешь — не слишком что-то зависит. Ты можешь жить дальше, не обращать внимания на свои чувства, заставить себя не думать о них… Да, можешь. Но разлюбить не получится.

Возможно, это только я такая, и другие люди умеют выключать и включать собственную любовь какой-нибудь кнопкой на животе или пояснице. У меня вот не вышло.

И теперь…

Мы шли по лестнице, Сергей держал меня под руку, и я разрывалась, с одной стороны, от ослепляющего счастья — что он здесь, что он мой хотя бы ненадолго.

И что я ему нравилась — тогда, в институте. А с другой стороны…

Будущий тесть. Невеста. И случайная ночь, проведённая в поезде…

Я никогда не смогла бы уважать человека, бросившего свою невесту ради такой вот случайной ночи. И не собиралась ничего требовать у Мишина."

"Просто… всё в моей жизни какое-то кривое, неправильное. Французский психотерапевт говорила, это оттого, что мне подсознательно нужно чьё-то одобрение.

В детстве я постоянно делала что-то ради мамы и ждала её одобрения. Теперь же, когда мама меня не одобряет, я всё равно продолжаю нуждаться в её «Умница, Маргарита». И все — или почти все — мои страдания именно из-за этого. И от проблем с доверием.

Прекрасный анализ, но я, как ни пыталась, так и не смогла понять, как мне выбраться из болота, в которое я сама себя засадила. И дальше душещипательных бесед мы с врачом так и не продвинулись.

А вернувшись в Россию, я сделала вывод, что она всё-таки была слишком француженкой, а я — слишком русской…

И что французу хорошо, то русскому лягушка…

Номер был небольшой, но с двуспальной кроватью.

Увидев её, я слегка вспыхнула, особенно когда Мишин зашёл следом и закрыл за собой дверь.

— Ромашка…

Он, кажется, хотел что-то сказать, но я не дала. Отвернулась, чтобы не видеть, и протараторила:

— Серёж, я всё понимаю. И про тестя, и про невесту. И я ничего от тебя не требую, совсем ничего. И не расскажу никому.

Он молчал, стоя за моей спиной, и молчание это казалось мне каким-то вязким.

— И я тебя не осуждаю. Ни капли. Веришь?

Мишин вздохнул, подошёл ближе и обнял меня.

— Верю, Ромашка.

Он молчал, зарывшись лицом в мои волосы, и я осторожно продолжила:

— Давай будем вместе… здесь. Если ты, конечно, хочешь… А в Москве всё останется по-прежнему. И я не скажу… я не желаю ссорить тебя с невестой. А это… как сон. И как любой сон, это должно закончиться.

Какое-то время Сергей молчал.