Моё пост-имаго

Когда Джаспер вернулся домой и наткнулся на немигающий дядюшкин взгляд, он тут же понял, что все его предыдущие измышления касательно перемен, произошедших в Натаниэле Френсисе Доу, можно смело отмести, да и вообще забыть о них, как о несостоятельных, поскольку встретил его хорошо знакомый бессердечный автоматон.

Дядюшка не кричал на него, не устроил ему бесхитростную взбучку в стиле злобных и грубых взрослых из бедных кварталов Саквояжного района или хладнокровных, высокомерных, но намного более жутких воспитателей из кварталов не-таких-уж-и-бедных.

Он ничего не говорил. Даже не поднялся из кресла. Просто сидел и слушал. Джаспер все ему выложил – как на духу рассказал, что именно сообщил ему мальчишка из паба «В чемодане», рассказал, что побудило его отправиться в «Колокол и Шар». Как только он признался, где именно пропадал, дядюшку словно бы перемкнуло. Нет, он не подобрел. Напротив – перешел в еще более холодное и металлическое состояние строгости, ведь до сего момента он предполагал, что племянник отправился к мистеру Киттону поздороваться после возвращения, поболтать о различных глупостях, вроде крыс с двумя головами – куда ему еще идти? – но лишь услышав, как Джаспер рисковал, он будто отрешился – погрузился вглубь самого себя и зачерпнул ведром немного тьмы, плещущейся на дне души.

Он не сделал поблажку, даже когда узнал, насколько важные сведения добыл Джаспер. И вообще вел себя так, словно племянник его то ли предал, то ли еще что-то в том же духе. В общем, это был классический дядюшка.

Он лишь поинтересовался:

- Что это за ужас приключился с твоей головой? Ты что, боксер из порта?

- Это маскировка,- Джаспер ткнул пальцем в свои влажные, зачесанные назад волосы.- Так ходят констебли без шлемов.

- Никогда не видел констеблей без шлемов. Думал, у них вообще волос нет. Отвратительно.

Это было едва ли не последним, что сказал дядюшка.

Весь остаток туманного шквала Джаспер провел у себя в комнате. «Думал о своем поведении». Точнее, он должен был о нем думать, но все его мысли вертелись лишь вокруг расследования дела о Черном Мотыльке.

А еще он невероятно страдал: бездействие так сильно противоречило его неугомонной натуре, что к вечеру следующего дня у него уже начали трястись ноги и руки. Зашел молчаливый дядюшка, принес чашку сиреневого чая, так же молчаливо ушел. Чай немного помог: наверное, дядюшка капнул туда успокоительную микстуру. И все равно ощущение бессмысленности растрачиваемого попусту времени давило.