А не для того, чтобы фантазировать о губах Фэрроу, перекатывающихся по моему стволу.
Маленький осьминог оттолкнул мой нож для масла.
— У них не хватает персонала. — Она переложила мою посуду на другую сторону, ее локоть почти касался моей груди. Я едва мог дышать. — Менеджер кейтеринговой компании сказал, что ты кого-то уволил. Ты поймал ее во время перерыва в саду и выгнал?
— Она курила.
— Как и эта цыпочка. — Младший, смеясь, погрозил Фэрроу большим пальцем. — Горячая штучка.
Фэрроу улыбнулась в ответ.
— Гори в аду.
Она даже не представляла, насколько он был близок к этой участи.
— Возможно, я приму твое предложение. — Младший потер руки. — Ты пойдешь со мной?
Взяв нож для стейка, я наклонился вперед, смерив взглядом Бретта, и вонзил лезвие в дюйме от его мизинца.
Он подскочил на своем месте, задыхаясь.
— Я скажу это один раз, и я скажу это вежливо — никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах не смотри, не прикасайся, не говори и не дыши в сторону этой женщины. Ты меня понял?
Но, очевидно, не понял.
Потому что Безмозглый Бретт в ответ откинул свою пустую голову назад и дико расхохотался, едва не выкашляв легкое.
— Черт, братуха, остынь. Она просто помощница. У меня дома ждет дюжина таких, как она, если ты захочешь немного поменяться.
— Младший, — рявкнул Бретт-старший слева от меня.
Мой стул заскрежетал по полу, когда он отлетел назад. Я начал вставать, готовый всадить нож между глаз Младшему, как вдруг произошло сразу две вещи.
Во-первых, раздражающий, высокий голос Даллас Косты прорезал воздух, когда она пропела из фойе:
— О, Закари-и-и.
А во-вторых, Фэрроу Баллантайн провела кончиками пальцев по моему запястью, чтобы остановить меня.
24
ЗАК
Отодвинув Даллас в сторону — по возможности на другой континент, — я сосредоточился на прикосновении Фэрроу.
Оно прожгло дорожку сквозь мою плоть и кости.
Я подавил шипение, отдернул руку и вперил в нее пристальный взгляд.
— Что ты делаешь?
— Я не знаю. — Она улыбнулась. — Может, выталкиваю тебя из зоны комфорта?
— Ну, не надо.
Мне там чертовски нравится.
Но в моем голосе не было укора.
Не было и моей рефлекторной реакции броситься в ванную и оттирать кожу до тех пор, пока я не содрал зараженный слой.
В голове все еще мелькал образ отца, мертвого и застывшего надо мной, но он не задерживался. И у меня не было той ужасной реакции, которую я обычно испытывал на прикосновения людей.
Все, что я чувствовал, — это… кайф.
И немного тошноты.
