Там, если я не ошибаюсь, в три пополудни на органе играет какой-то музыкант… — замялся частный сыщик.
— Да-да! Это Карл Бартелсен. Я обожаю его слушать. Каждый раз он преподносит пастве какой-нибудь сюрприз. Всегда звучит то, чего не ожидаешь. Идёмте!
— А вот и таксомотор. Ехать лучше, чем идти.
Старый город с его узкими улочками, серыми каменными домами, крытыми красной черепицей, будто переносил Ардашева в Европу эпохи Средневековья. Да и сама дорога к Церкви Святого Олафа не оставила Клима Пантелеевича равнодушным.
Она петляла, уходила то влево, то вправо, а затем так сужалась, что казалось такси застрянет между старыми, вросшими в мостовую зданиями-исполинами. Они будто стражи, охраняли древний Таллин. Наконец показалась Церковь Святого Олафа."
"Варнавская и Ардашев вышли из машины. Из гавани слышался надрывный гудок парохода, покидавшего порт. Пахло морем. Клим Пантелеевич поднял голову. Шпиль храма вонзался в нависшее над ним облако, точно копьё Люцифера в тело ангела.
— В Ревеле запрещено возводить здания выше этого собора, — пояснила Анастасия.
— Представляю, как он изыскан внутри.
— Православные храмы роскошнее. Да вы сами сейчас в этом убедитесь.
— Охотно верю, — ответил Ардашев и, щёлкнув карманным «Мозером», добавил: — Давайте заглянем в него чуть позже. Для начала я бы хотел побродить вокруг. Возможно, мы найдём какого-нибудь чичероне, чтобы осмотреть эти склепы.
— Вам нравится ходить по кладбищам?
— «Нравится» — не совсем подходящее слово.
Скорее — меня «влечёт» на погост. Эпитафии — грань между прошлым и настоящим. Я давно ими интересуюсь. Некоторые даже записываю. В них краткость и философия бытия.
— Никогда об этом не задумывалась.
— Человек оставлял рисунки на камне, ещё не умея писать. Первые эпитафии — наскальные изображения. Их много на Кавказе. Особенно в горах. Но виртуозами прощальных изречений были римляне.
— А рыцари в Средние века?
— Они во многом повторяли римские.
— А православные?
— Наши более лиричны.
— Лирика свойственна русской душе.
— Тем не менее, все народы похожи. К примеру, мы боимся «пятницы, тринадцатого». Называем такое совпадение дня недели и числа ведьмиными днями, и прочим потусторонним шабашем всякой нечисти. Допустим, цифра 17 для нас ничем не примечательна, тогда как для итальянцев она слывёт несчастливой, как наша чёртова дюжина.
