Чтобы услышать, если все обернется Тьмой, последний вздох своей кюны. Чтобы согреть и утешить ту, что все потеряла, взять на руки уставших детей или помочь сложить погребальный костер, если придется прощаться с моим королем…"
"Я разогнулась и осмотрела притихших людей.
— Кто-то еще хочет воспротивиться моим приказам? У кого слишком много сил?
Молчат.
И я говорю открывать ворота…
Там темень. Там ветер. Там — смерть. Та самая, что дает начало новой жизни.
И мой муж непосильно-посильным грузом на моих плечах.
И я делаю первый шаг, второй…
Не дыша. Как и следующие за мной женщины.
Каждая из которых взвалила на себя самое ценное — жизнь. Каждая из которых несет на плечах нечто большее, чем человеческое тело — надежду. Каждая из которых прошла свой собственный путь и теперь помогает другим остаться на этом пути. Даже если он не родня по крови. Даже если не ровня по статусу…
Мы не дышим почти от тяжести… и невозможности каждого шага. Но шагаем.
А дышат за нас другие.
Изумленно, искалечено, сипло — чужие.
Их дыхание вырывается из под кожаных масок, расширившиеся глаза следят за каждой, что покидает Торгар… А я ищу среди них одного. И когда нахожу его взгляд — взгляд Одда — уже не опускаю свой ни на мгновение.
Ни когда он шипит ругательство сквозь зубы.
Ни когда он снимает шлем, который нацепил в предвкушении битвы…
Он понимает все и разом — сложно не понять. И в его зрачках идет нешуточная битва, исход которой для меня пока непредсказуем.
Я продолжаю шагать, все сильнее сгибаясь под тяжестью Ворона.
Так и норовя оскользнуться на инее и грязи, выпустить из слабеющих рук свое личное сокровище. Но я иду — и смотрю на Одда.
Побелевшие крылья носа, полыхающие ненавистью глаза… О да, если бы я питалась ненавистью, то была бы сыта до конца оборота. Но пусть ненависть, пусть злость — пока он испытывает эти чувства, он остается человеком. Тем, кто еще помнит про собственные обещания и заветы Богов, требующие выполнять эти обещания.
Даже если одна рыжая колдунья решила, вопреки всему, развернуть их совсем в другую сторону…
Мне приходится остановиться, потому что спину простреливает болью, а грудную клетку сжимает страхом.
Но то, что при этом замирают все — и те, кто надеется на спасение, и те, кто раздумывает, имеем ли мы на него право — вливает в меня совсем иные силы.
И я снова иду.
Миную Одда и его приближенных.
Миную молчаливые колонны воинов, сжимающих зубы и пальцы на рукоятях щитов и мечей.
