Мой граф

– Ничто не доставило бы мне большего удовольствия. – Пиппа наклонилась вперед, лиф ее расшитого бусинами платья цвета слоновой кости натянулся так, что приподнялась грудь, и отломила крошечную уродину. Потом с победоносной улыбкой встала, при этом ее округлая попка оказалась так близко от Грегори, что он мог бы погладить ее, если б захотел, и гордо прошествовала к голове стола.

Грегори мог придумать что-нибудь, что доставило бы ей куда больше эгоистичного удовольствия, чем наблюдать, как Берти пробует свое праздничное угощение.

Но он отогнал подальше свои похотливые мысли и сдержанно вдохнул.

Сегодняшний кризис удалось предотвратить. Берти счастлив, а Грегори по-прежнему свободный человек. Осталось всего несколько часов, и с наступлением рассвета его уже здесь не будет. Однако он сознавал, что за короткое время визита в его приоритетах произошел серьезный сдвиг. Пиппа – свет очей своего двоюродного деда, поэтому все должно быть сделано в лучшем виде. Поскольку сам Грегори не собирается жениться на ней, придется пристроить ее в хорошие руки.

Когда он вернется за ней после загородного приема, не может быть никакого вздора, никаких глупостей.

Он вспомнил желтый спенсер с огромными изумрудными пуговицами-стразами, который был на Пиппе в саду Элизы, ее смех, щедрость губ, дерзко торчащую грудь и этот совершенно прелестный сахарный замок – и по нему пробежал холодок дурного предчувствия.

Пиппа создана для вздора и глупостей.

Ну вот и прошел еще один день рождения Берти, и Пиппа пережила визит Грегори.

Она была вполне довольна, когда ложилась спать, хотя утром обязательно напомнит дядюшке Берти, что не едет с Грегори в Лондон. Она едет в Париж. И без Грегори. А в дальнейшем станет жить, игнорируя существование Грегори и занимаясь изготовлением сахарных скульптур. Она навсегда исключит его из своей жизни.

Но о чем бы Пиппа ни думала, во всех ее мыслях неизменно присутствовал Грегори, и это сводило ее с ума. Она хочет забыть Грегори!

– Я могу сделать это, – твердо сказала она, облачаясь в мягкую муслиновую рубашку – свою любимую, с кружевами на манжетах и у шеи.

Но ощущение скользящей по груди ткани напомнило ей о том единственном разе, когда Грегори гладил ее грудь. А когда Пиппа легла, то вспомнила, сколько ночей представляла, глупо прижимаясь лицом к подушке, как он целует ее.

Было уже далеко за полночь, когда Пиппа в последний раз посмотрела на часы на прикроватной тумбочке.