Внезапно Аня останавливается, смотрит на меня, жестко сузив глаза.
А я изучаю ее футболку, под которой просвечивают темные бусины груди. Лифчик она тоже не нашла. Надо будет заставить накинуть джинсовку и застегнуть ее, чтоб не пялились… Глаза же вырву…
— Тагир, так дальше продолжаться не может, — выдыхает она, видно, решившись на разговор. Я подаюсь вперед и кладу локти на колени, пристально изучая ее взволнованное лицо. В который раз ты уже это все говоришь мне, Аня? И, главное, зачем? Думаешь, это что-то поменяет в моем отношении?
— Тагир, я так не могу больше.
Она смотрит на меня, моя беда, моя самая главная проблема в жизни. Моя женщина.
И снова говорит то, что мне не нравится. То, что я не хочу слушать. Но слушаю.
Я всегда ее слушаю.
— Так не может больше продолжаться, понимаешь? — повторяет она, принимаясь взволнованно ходить по комнате и сжимать руки в кулаки, — ты с ума совсем сошел. Ты ловишь меня здесь, явно что-то происходит, но ты не говоришь… Такое постоянно, постоянно! Я не хочу больше так! Я не хочу бояться за Ваньку, за Алену! А с тобой мы все время в опасности! Не будет по-другому.
И сейчас… Что-то ведь закручивается, да? Да? Как скоро ты снова запрешь нас в доме, словно в тюрьме? И утроишь охрану? Отпусти уже нас! Мы уедем, слышишь? Просто уедем туда, где нас никто не будет знать…
Она замолкает и останавливается напротив, явно ждет от меня каких-то слов. А я не могу ничего сказать.
Потому что она права. Я сошел с ума.
Сразу, как ее увидел.
И до сих пор не могу прийти в себя.
Аня говорит разумные, с ее точки зрения, вещи. И хочет уйти.
Но она не понимает, что этому не бывать.
Что она моя.
Дочь — моя. Сын — мой.
Они все — мои.
И я за них готов любого на клочки порвать.
Я хочу ей это сказать, но молчу. Такие вещи не говорят. Такие вещи доказывают.
Делом.
Глава 10
— Тагир, клянусь, я думал, это она!
Жека сжимает кулаки и невольно подается назад, не сводя с меня затравленного взгляда.
Боится, тварь.
Хотя, я вообще ничего не делаю, сижу просто, смотрю на него.
Миша, вон, за моей спиной, куда опасней. Сопит, как медведь, гневно и шумно, того и гляди, кинется.
А я…
Я не кинусь.
Я его просто в пыль разметаю. Но потом. Когда узнаю имя заказчика. Потому что прошли те времена, когда я бросался на противника без раздумий. Еще в щенячьей юности прошли, оставив после себя только ноющее на погоду запястье, да холодный жар в крови.
