Мой Сталинград

Полежав так минут десять, дождавшись, когда над нами стихло, один за другим стали подниматься: сперва – на колени, а потом уж выпрямляться во весь рост. Какое-то время прятали глаза друг от друга, стыдясь слабости, неизбежно проявляемой в таком разе даже отчаянными храбрецами. По ступенькам, вырубленным лопатой на отвесной стенке рва, поднялись наверх и подивились тому, с какой невероятной быстротой вся бахча очистилась от человеческого стада, только что пасшегося тут. Куда оно подевалось? Среди потоптанных арбузных и дынных плетей не было видно ни убитых, ни раненых.

Как расколотые черепа голов, кровянились повсюду лишь арбузные половинки; в тех, что лежали корытцем, скапливался сок, которым мы сейчас же промочили глотки, вновь было пересохшие, явно от бомбежки. Но куда же все-таки смотались окруженцы, которых было тут так много и которые, казалось, ни при каких обстоятельствах не расстанутся с бахчой, пока не съедят последний арбуз и последнюю дыню?..

– А чего тут гадать? – спокойно и, как всегда, убедительно сказал Гужавин.

 – Они услышали приближение самолетов, ну, и смылись, скатились в балку, под деревья.

– Да в ней же штаб армии!

– Был. А теперь его там нету. Вовремя убрался. Разве вы не слышали урчание убегающих грузовиков и легковушек, товарищ политрук?

– Не слышал. Это ты, сержант, все видишь и слышишь, – заметил я, не переставая любоваться Гужавиным.

– На то человеку глаза и уши дадены, – усмехнулся сержант.

 – После того как мы такого навидались и наслышались, глаз и ухо должны больше навостриться. Так-то! – заключил он уже совершенно серьезно.

Менее чем через час повстречались наконец еще с одним из нашей роты. Но встреча эта, хоть и удивила нас в высшей степени, была далеко не радостной. Расставшись с дарованной нам Господом Богом бахчей, мы как-то незаметно, без особого интереса, прошли через какой-то хуторок, в котором едва ли набралось бы с десяток дворов, не позаботившись осведомиться насчет его имени, а зря.

Впрочем, кто же мог подумать на исходе того дня, что этот безвестный пока что для нас «населенный пункт» оставит отметину не менее глубокую, чем та, которую мы получили под Абганерово и по «дороге смерти» к Зетам?! Запомнился лишь колодец посреди улицы, у которого мы задержались, чтобы уж до конца утолить жажду настоящей родниковой водой, оказавшейся, к нашей радости, такой студеной, что зубы поламывало.