Что это ты так разболтался?
– Но ты так меня целуешь… С любопытством и одновременно с нетерпением. Как ты терлась сегодня утром о мой член, как умоляла пустить его в ход… А уж как сосала… – Я сплевываю на вибратор и отправляю его ей в ярко-желтые трусики, туда, где ему следует вибрировать, и слушаю ее прерывистые стоны, старательно запоминаю ее гримасу острого наслаждения. – Я уже знаю, что наш с тобой секс был бы лучшим за миллион проделанных миль, и от этого мне очень трудно воздерживаться, ты меня понимаешь, Тейлор?
– Да, да, да…
– Из-за меня дрожишь, да? – Она часто кивает, и у меня внутри растекается, как краска по холсту, неведомое прежде наслаждение.
Это ответственность вкупе с чувством обладания. Я уже не чаял такое испытать. – Мы позаботимся о тебе, а потом вернемся к работе, слышишь?
– Еще как! – следует быстрый ответ.
– Скажешь, когда будешь готова принять это в себя?
– Сейчас! Я, я…
Я провожу пальцем по набухшей влажной промежности.
– Ты такая мокрая.
Она уже вся трясется.
Вот это да! Губы приоткрыты, остекленевшие глаза, выгнутая спина. Мне требуется вся сила воли, чтобы не достать член и не трахнуть ее прямо здесь, у машины, но я сам во имя самосохранения защелкнул у себя на шее невидимый тугой ошейник. Допустить настоящий секс с этой женщиной, пренебречь всеми правилами, переступить все границы – значит отрезать себе путь к отступлению. В этом нет никаких сомнений. Я пропаду с концами. Я и так уже почти пропал. Но вдруг с ней что-нибудь случится, вдруг я отвлекусь и что-то пропущу, как было в прошлый раз?
Пока что я страстно целую ее, гоня такие мысли.
Это такой долгий, такой голодный поцелуй, что после него нам обоим трудно отдышаться.
– Майлз… – лепечет она, и я в точности знаю, о чем ее мольба. Глядя ей в глаза, я ввожу изогнутый, блестящий от моей слюны кончик вибратора в нее – медленно, медленно, пока костяшки моих пальцев не утыкаются в мокрые губы. – Прошу… – рыдает она. – Пожалуйста…
Черт. Опять. Как в гроте на берегу, как до того в спальне, прежде чем в окно влетел буй: я теряю самоконтроль.
Я уже тону в ней, и все остальное теряет для меня значение. Какая еще стоянка, какая улица, какое расследование преступления? Если это не сигнал тревоги, то, значит, нет вообще никаких сигналов. Я самозабвенно сминаю ртом ее мягкий рот, ловлю ее стоны, наши языки сплетаются, и у меня теплится единственная мысль: так-так, сейчас я задам тебе жару, ты уже никогда не будешь прежней.
