Моя навсегда (СИ)

И запросто слагает в уме не только два плюс три, но даже, например, семнадцать плюс девятнадцать. А они такое даже не проходят еще.

Все это она рассказывала с такой гордостью и светилась вся при этом. Роману тоже стало на душе светло и приятно, даже ревность рассеялась.

— Утром вы… — тут Оля осеклась и густо покраснела. Потом спросила робко: — А ты останешься?

— Я не хочу уходить.

— Тогда завтра утром его увидишь. Я могу тебе постелить на Пашкином диване. Он сегодня в смену. Он же тоже на комбинате работает, только в цеху.

— Ты с братом живешь?

— Да, он, как вернулся из армии, переехал сюда, чтобы нам с Ромой помогать. В своем доме без мужчины тяжело. Ну и с деньгами тоже было туго, — и тише добавила: — Порой даже на хлеб не могла найти…

Роман даже глаза отвел — стало вдруг нестерпимо стыдно. Он там, в Москве, каждый вечер ужинал в дорогих ресторанах, просто потому что ленился готовить. И вообще деньги не считал, а родный сын и любимая женщина голодали…

— Мама помогала, конечно. Но отец у меня такой, что сильно-то не напомогаешься.

Еще живем от них далеко, а он каждый шаг ее контролирует. Ну и после развода с Мишей вообще сказал, что знать меня не желает. И маме запретил приходить. Пашке тоже запрещал, но тому плевать. Приехал вот и живет. На комбинат устроился. Ты же его только маленьким видел. А сейчас он знаешь какой взрослый стал. Они с Ромкой обожают друг друга. Паша спит в большой комнате. А мы с Ромкой за печкой.

Роман внутренне содрогнулся. За печкой! Это что вообще такое? После ее рассказов стало тягостно так, что терпеть невозможно.

Оля же, наоборот, казалась радостной и оживленной, словно не замечала всей этой бедности и убогости вокруг. Да она и о бедах своих, и о жестоком отце, и о голоде рассказывала так легко и обыденно, словно никакой драмы в этом нет.

Она еще до середины ночи рассказывала ему про всякие случаи из жизни, про работу свою прежнюю, про скандал — ну тут он сам спросил, про Пашку и больше всего про сына. И лишь когда они уже собрались ложиться спать, Оля вдруг спросила:

— Ром, а ты надолго?

Спросила и замерла, глядя на него со страхом и надеждой.

— Я собирался уехать в воскресенье, но теперь останусь, конечно. Раз ты не при чем, надо выяснить куда и кто уводил деньги комбината. Я не знаю, сколько на это уйдет времени, но пока не выясню все — не уеду.

— Понятно, — кивнула она, плохо пряча за грустной улыбкой настоящие чувства. Роман видел, что она расстроилась и сильно. Прямо потухла сразу вся и сникла.