Моя навсегда (СИ)

 — Вот так, да! Надо удалить воду из легких, если есть, и прочистить носоглотку! Давайте, ребята! О, она приходит в себя… Ура! И все равно надо отвезти ее в больницу. Кто может? Вы отвезете? Ну хорошо…

Вокруг Оли суетился народ. Ромка же обессиленный, больше от стресса, чем от нагрузки, опустился на вытоптанную траву. Мокрые джинсовые шорты стояли колом, футболка, наоборот, липла к телу.

Его тоже тормошили, хлопали по плечу, кричали, какой он молодец. Ромка же будто оцепенел — до него только сейчас начал доходить весь ужас произошедшего.

Несколько минут назад он об этом не думал, ни о чем не думал, кроме единственной цели — успеть. И вот теперь осознание настигло его: Оля едва не погибла. Он едва не потерял ее навсегда. И ему стало страшно. Раньше он и не задумывался о том, как хрупка человеческая жизнь, и как легко потерять то, что так дорого. Этот страх, как могильный холод, пробрал его до мозга костей и засел глубоко внутри. И потом, спустя день, два, неделю, он давал о себе знать, стоило лишь вспомнить…

До матери тоже дошли эти новости.

Еще бы — на каждом углу пересказывали, как у Оли Зарубиной спустил надувной матрас прямо на глубине, она стала тонуть и утонула бы обязательно, если б не Роман, сын Стрелецкой.

В конце концов сама Олина мать заявилась к ним прямо домой — поблагодарить. Совала какой-то пакет. Зачем-то припомнила вдруг, что Ромка уже защитил Олю этой весной от ужасного Чепрыгина. И вот теперь спас ей жизнь. В общем, настоящий герой.

Ромка растерялся, смутившись.

А мать слушала все эти излияния с каменным лицом, не пустив Олину мать дальше порога. Так что у той восторженная горячность быстро сошла на нет, и последние слова она договаривала уже скомкано, протягивая пакет с материальными благодарностями.

Мать пакет проигнорировала, и тогда оробевшая женщина поставила его у стены.

Наконец мать ей сухо ответила:

— Пожалуйста. Всего доброго.

Только мать умела сказать «пожалуйста» так, что явственно слышалось «идите вон».

— И это, — она взглядом указала на пакет, — заберите.

— Но это же… — залепетала Олина мама, растерянно моргая. Потом торопливо наклонилась, забрала свои подарки и вышла.

— Зачем ты так с ней? Это было грубо, — рассердился Роман.

— Ты мог утонуть, — сдерживая ледяную ярость, проговорила мать.

— Это Оля могла утонуть.

— Мне нет дела ни до какой Оли. Ты — мой сын. Мой единственный сын. Ты рисковал собой. Ты мог погибнуть, — не слышала его она и продолжала негодовать.